Светское государство. Ответы на вопросы urokiatheisma denga


Где возникают города? На слиянии рек, на скрещении торговых путей, Там, где открыто железо или отрыты алмазы. Зачем возникают города? Чтобы плавить сталь, делать турбины, строить, торговать, управлять, производить аккумулятор nokia 6300 http://tuta.com.ua/index.php/catalog/akkumulyatory/akkumulyatory-craftmann/nokia/akkumulyator-craftmann-dlya-nokia-6300-usilennyj-detail? Десять лет назад в сотне километров от Москвы возник город с магазинами, кинотеатрами, детсадами, стадионами. И возник, он только ради одного: чтобы думать, выплавлять мысли. Поистине необычный город! Это Дубна. Дубна   поражает.   Сначала даже      трудно      сказать, чем. Серенький   день.   Над больнично-чистыми    улицами,   над    заснеженными   участками — коттеджи   и    сосны— висит тишина. Она сгущается   в   отдалении,   как  туман.    Отчетливо слышны  шаги  за спиной. Проехал     человек    не    велосипеде — сам  в  шляпе,  на багажнике желтый   портфель.    Наверное,    на синхрофазотрон.
Каждое утро, без пятнадцати девять, туда, в сосновый бор, к проходкой, как на завод, идут люди, едут на велосипедах, на специальном кольцевом автобусе; в руках папки, портфели, у женщин хозяйственные сумки — после работы не забыть бы зайти в магазин.
Люди расходятся по лабораториям, и город пустеет. Только праздные туристы с лыжами резвятся у входа в отель на берегу Волги. Да светофоры регулируют несуществующее уличное движение.
Город поражает своей будничностью. Не потому ли на первый взгляд таким будничным кажется то необыкновенное, что рождается сегодня в Дубне?
Воздух грозово пропах озоном. Пах! Пауза. Пах! Пауза, Пах! — сотрясает воздух. Это как прицеливание и выстрел. Становится не по себе. Хочется где-нибудь укрыться на всякий случай. Сделать это легко: огромный зал напоминает лабиринт, состоящий из труб и шкафов с измерительными приборами, стендов с аппаратурой, путаницы труб, электрокабелей. Как слоны, возвышаются пузырьковые камеры. Все пространство вокруг разгорожено на загоны металлическими сетками. И над всем этим зоологическим садом машин грозно доминирует гласная стена, за ней — синхрофазотрон. В нем со скоростью, близкой к световой, мчится лоток элементарных частиц. Это протоны — ядра водорода. С лёта они бьют в металлическую мишень, и в ливне новых, только что возникших частиц рождаются редкие антипротоны. С помощью магнитных и электрических систем удается в чистом виде выделить этот пучок антивещества и вывести его в зал, где мы находимся.
Самые интересные события разворачиваются здесь, рядом. В огромную ванну из нержавеющей стали, наполненную перегретым пропаном, врывается поток антипротонов. Античастицы сталкиваются с частицами, происходит то, о чем пишут фантасты,— аннигиляция: мир встречается с антимиром. Возникают гигантские вспышки энергии.
По сравнению с энергией аннигиляции термоядерная бомба — горящая спичка. Если уж искать сравнения, то, может быть, что-то подобное происходит в далеких, малопонятны объектах вселенной, откуда идет к нам колоссальное радиоизлучение и потоки света, в тысячу раз большие, чем дает его вся наша галактика.
...Михаил Соловьев очень доброжелателен. И абсолютно спокоен. Нет никаких показаний, как говорят медики, что он волнуется (античастицы ведь, аннигиляция!). Все привычно. Еще на улице по дороге на синхрофазотрон мы вспоминали университет, общежитие на Стромынке, скудную столовку, общих знакомых. Михаил Соловьев шел на дежурство, на свою обычную смену. И вот сейчас он, мой однокашник, один из создателей самой большой в мире пропановой пузырьковой камеры, стоит и перелистывает оперативный журнал. Он взял его у вежливого молодого экспериментатора, который со скучающим видом смотрит на эту самую камеру. Маленький канцелярский столик втиснут между стендами с аппаратурой, на столе лежит раскрытая на середине общая тетрадь. Пиджак висит на спинке стула. Карандаш в зубах. Дружеская улыбка. Экспериментатор рад, что мы пришли и тем развлекли его, а то все идет в однообразном, раз заведенном порядке.
Пах! Пауза. Пах! Работает камера. Эхо, как в тире. По крутой железной лестнице взбираюсь на верхнюю площадку магнита. Я знаю: ничего не случится. Энергия взрывов колоссальная, но это микровзрывы. Редкие столкновения одиночных частиц. Соловьев говорит, что их можно увидеть. Там, где прошли частицы, вскипает пропан. Говорит, что лично они видят. В самый момент вспышки, когда фотографируется событие.
Дрожат поручни. Соловьев говорит, не надо на это обращать внимания. А самое главное—не
моргать. Я наклоняюсь к узкому, как труба, колодцу, просверленному в толще пятисоттонного магнита. На дне окошечко, словно иллюминатор.
Ослепительная вспышка. Хлопок. Пауза.
Ничего не видел! Абсолютно ничего, только в глазах темно. Не моргать, велел Соловьев. Но как? Истекают последние мгновения, сейчас все повторится. Ну же!
Вспышка! Есть! Видел. На голубоватом фоне — ярчайший след частиц.
Потом я рассматривал снимки, сделанные на пропановой камере. Настроил специальный стереоскопический аппарат, и вот в пространстве за окулярами, словно в невесомости, повисли неподвижные, лишенные стремительности и полета, спокойные линии и кривые, напоминающие следы коньков на льду или пальмы, как их рисуют дети.
Чтобы найти что-нибудь новое, нужно просмотреть не сотни, а сотни тысяч таких фотографий. Длина пленки — километры. Растянуть ее—уйдешь далеко за Дубну, за Волгу, а поля.
Но надо сидеть на месте и смотреть. Сравнивать, искать. Ломать голову. Рисковать и одновременно быть методичным. И нужно большое мужестго, чтобы в случае неудачи признать, что был избран неверный путь, зачеркнуть бессонные ночи, труд товарищей, начать всю работу сначала. А если наконец замечено необычное событие,— начать проверки. Пройти еще десятки километров пленки, продираясь сквозь путаницу уже известных путей в поисках повторения того единственного, горячо желаемого, того, что еще никто не видел.

В науке есть праздники и будни. Иной раз праздники длятся целый долгий период. Так было с физикой, изучающей ядро атома. Сугубо абстрактная в момент своего возникновения, казалось бы, абсолютно далекая от конкретной пользы (или вреда), эта наука не просто дала «выход в практику», а стала силой, способной многое изменить в судьбах человечества. Ее именем названо наше время: атомный век.

aD