Светское государство. Ответы на вопросы urokiatheisma denga

 

 

Недавно читал: по данным криминальной статистики, именно возраст от 15 до 17 выдает наибольшее число особо опасных преступлений среди несовершеннолетних. Критические два года.
Но еще раньше начинается созревание психологической готовности к совершению преступного акта — опасное состояние, которое иногда подобно горящему бикфордову шнуру... Вовремя не перерезать — взрыв!
Не хочу, чтобы меня услышали как бы в унисон тем голосам, что уже вопят о превентивной обработке всей молодежи в порядке психологической «дезинфекции», о необходимости создания отрядов, состоящих из «плюмбумов». Миллионы подростков, вступая в жизнь, преодолевают опасную возрастную зону без моральных потерь, с достаточно развитым чувством правового самосознания. Так что преувеличивать силу темных инстинктов все же не стоит.
Разумеется, если преступление совершено, необходима и назидательная демонстративность суда как знак неотвратимости наказания. Над занесенным ножом довлеет карающий меч, и, понятно же, сам ритуал судебного процесса призван к тому, чтобы дать почувствовать подлинному виновнику, что он — виновник. Высший распорядитель здесь — Закон; и суду дана возможность если не внушить всей своей процедурой уважение к Закону, то хотя бы силой заставить уважать его.
Возвращаясь к суду над хулиганом Азаровым, могу сказать: будь председательствующий на нем не просто чиновник, отрабатывающий часы, будь действительно озабочен судьбами подростков, я уверен, с первой же минуты он задал бы процессу более серьезный и внушительный тон.
Но скамья подсудимых — та вынужденная крайность, уповать на которую с обывательским эгоизмом и в целях постоянного устрашения немыслимо. Да и бессмысленно: механически избавляя себя от преступника, общество не избавляется от преступности. Явление же, доведенное до крайности, переходит только в свою противоположность — это по Гегелю. Из не столь уж давней истории прошлых столетий известно, что в Лондоне, именно на тех площадях, где скапливались толпы на устрашающее зрелище публичной казни карманного вора на виселице, чаще всего и совершались карманные кражи.
К сожалению, режимы тотального диктата (и здесь мы не оригинальны...) все проблемы нравственной жизни людей сводили к одной: лишь бы закон выполняли. Один из римских императоров высказался более определенно: пусть ненавидят — лишь бы боялись. Грустно — но примерно с такой оценкой победы над пороками подходят к проблемам нравственного воспитания человека и наши теоретики карательной стратегии.
Нет, дорогие друзья, время показало, как бывает эфемерна эта победа, если человек не крадет и не насилует только из страха быть схваченным. Стоит ли тогда удивляться, что малейшая возможность украсть без свидетелей тотчас создает вора?
А если речь идет о тех, кто только-только еще вступает в гражданскую жизнь, о тех. чей душевный мир — за оболочкой красивого, свежего, мускулистого тела — покуда еще хрупок, зыбок и противоречив: если речь о тех, кому предстоит мучительное возвращение из социальной казармы в цивилизованное общество, то просто пагубно, подавляя страхом <буйство сил» в целях якобы воспитательных, выставлять перед глазами едва провинившегося юнца сразу — скамью подсудимых. Тем более в надежде на устрашение сажать па нее, внушая ему, что он — уже преступник. Пусть закон милостив к несовершеннолетию — но вопрос не в выборе мягкой карательной меры: в любом случае — это как близорукому внушать, что он скоро ослепнет...
Собственно. Комиссии по делам несовершеннолетних и были созданы из благих намерений — оградить неокрепшую психику юного правонарушителя (еще не преступника!) от безоговорочно-властной процедуры суда, от того, что мы называем железной машиной объективного разбирательства. Просто — спокойным и мудрым словом открыть глаза подростку на
гибельную скверну, которая прячется в искушающем яблочке порока. Открыть глаза — и отвратить.
Комиссии — правосудие особого рода, их так и называют «детскими судами». Здесь, так сказать, не судье бы главенствовать, а педагогу. Разуму — а не силе. Здесь не устанавливают преступное событие, а стараются предупредить его.
Ведь — не посмеемся уж над проницательностью мудрых наших предков — всякий преступник в воображении своем не раз насиловал и крал прежде, чем решился на это взаправду. На пустом месте, из ничего не вырастает и то. что юристы называют преступным умыслом. Да и кого не мутили преступные мысли? Но одних эти мысли приводили в ужас, даже в пьяных снах вызывали отвращение к себе н одергивали, других — пьянили.
Стойкий иммунитет с детства к вирусам расчеловечивания — вот где победа доброй воли над волей зла. И не случайно криминологи (естественно, в цивилизованных странах) обращают самый пристальный взгляд на изучение индивидуальных особенностей подростка, его душевной структуры, причем в неразрывной связи с религиозным воспитанием в семье и школе. Прежде всего они рассчитывают в нем самом найти серьезного союзника, противостоящего конфликту с законом.
Вроде бы в расчете на союз взрослого и подростка задумано и представительство в наших Комиссиях по делам несовершеннолетних: народного образования, здравоохранения, юстиции...
Почему же на поверку обнаруживается, что наши «детские суды» ничего не знают о «подсудимом» — кроме его выходок?
Существуют анкеты, учетные карточки, методики, специально разработанные институтом предупреждения преступности. Однако ж, отражая общее формально-учетное отношение у нас к человеку, сведения о личности подростка: пол, возраст, домашний.адрес, где учится и с кем водится •— ограничены внешними сторонами его жизни: лишь бы закон выполнял... Но остается тайной, потемками жизнь внутренняя. Непредсказуемы и движения чужой души...
Когда-то в Томске мне рассказывал офицер уголовного розыска, как досталось ему раскрывать дерзкое хищение женских меховых воротников в универмаге. Судя по «почерку», сработала шайки профессионалов. Версии, аресты, допросы, очные ставки — почти год впустую. А «шайкой» оказался школьник, решивший отомстить после того, как его ложно обвинили в краже перчаток.
Так какой же анкетой можно было уловить этот психологический сдвиг?
А теперь о письме, позвавшем в дорогу; оно-то и привело меня на заседание Комиссии по делам несовершеннолетних, где увидел кривляющегося Марьяна, которого впопыхах распекали, да и об Алешке вспомнил, которого впопыхах «упекли».
За месяц до моего приезда та же Комиссия рассматривала дело о хулиганстве двух пятиклассников — Толи Воскобонникова и Сережи Белых.
Но зто, как выяснилось, история не о них. хотя и произошла с подростками,—о взрослых людях, о тех, кто чуть что кричат «караул» и в то же время привыкли только одергивать к запугивать, полагая себя во всем правыми и лаже не беря в мысль: а что он, подросток-то, подумает о них самих? Проникнется уважением? Или криво ухмыльнется? И как отнесется впредь к их наставлениям?
Фабула проста, как анекдот.
Толя и Сережа качались во дворе своего дома на качелях; были теплые майские сумерки, и, как запомнилось, «уже соловьи защелкали».
Неожиданно из проходной (на соседнюю улицу) арки выбегает взъерошенный коренастый мужчина, хрипит, странно озирается.
Соскочив с качелей, мальчики попятились «к своему подъезду, где зажглась лампочка».
«Ага-а! — вскричал взъерошенный мужчина.— Так это вы?! Вы бросили камень в мое окно!» — И прыжками, кинувшись наперерез, настиг обоих, скрутил, поволок на улицу. Мальчишки вопили в страхе, вырывались. Но коренастый держал их, как клещами, и волоком дотащил до «отдела».
В «предбаннике»» милиции, которой их и без того запугивали с первого класса, как войной и немцами, они уже «поплыли», ничего не соображая и не помня.
Меж тем дежурный офицер к их появлению отнесся с чрезвычайной серьезностью. Тотчас — за барьер. .
-   Где проживаете? Свой  адрес забыли что ли? — грозным голосом.
И тотчас оперативная машина посылается за родителями — это от милиции в двухстах метрах.
Задержанные жмутся за барьером, опухшие от слез. Толе — одиннадцать. Сереже — двенадцать от роду.
Написав размашистое заявление о принятии мер к хулиганам, потерпевший Горбатюк вскоре уходит домой, весьма довольный поимкой двух «выродков», как объявил он в дежурке, и теперь может с чувством исполненного гражданского долга досматривать свой телевизор.
А Толю ни Сережу допрашивают — до часу ночи. Поодиночке — как настоящих.
Ребята плакали, по упорно не признавались. Им угрожали — хуже будет! Ни в какую. Их уговаривали. Ласково, вкрадчивым шепотом, как в методических пособиях рекомендовано. Нет — и все.
Впоследствии инспектор детской комнаты (я только в кино видел их милыми, интеллигентными) удивлялась:
-   При чем здесь жестокость? Сами не хотели...
-   Чего не хотели? — спросил я.
-   Ну   как...   Признались  бы   и  домой.
-   А если они не виноваты? Были у вас доказательства?
-    Подумаешь, стекло вставить! Трешник...
Это — обычное. Ей, в офицерском звании, с ромбиком высшей школы МВД, в голову не приходило, что в милиции — преддверии правосудия — в души ребят заронили первое гнетущее чувство: здесь ты всегда будешь виноват, попался — конец...
А машина заработала.
Создается дело «о разбитом стекле» с привлечением родителей Толи Воскобойникоим и Сережи Белых к административной ответственности за безнадзорность и хулиганские выходки свои детей. Письменные объяснения привлеченным подшиваются к заявлению гр-на Горбатюка. В протоколе появляется фамилия хоть одного, по очевидна происшествии Запрашиваются характеристики из школы и по месту жительства.
Когда женщина в милицейском кителе показалась в коридоре школы, увидев со, испугавшийся ареста Сережа Белых сбежал с уроков; на автобус — ив Туапсе, к бабушке.
К чести учителей, характеристики были ими составлены не в угоду случаю — пристальные, умные, я бы сказал, психологичные. Помимо прочего из них следовало, что Толя и Сережа — натуры художественно впечатлительные. Но главное мальчики никогда не лгут. Так и записано: «никогда». Это было знаком особой предосторожности.
По что какие-то там учителя для милицейской образованности? Так, птички... пусть щебечут. И дело, как по расписанию ни минуты задержки,- прибывает в Комиссию.
Что такое «взрослый суд», мальчики, естественно, еще не знали. Да и не все ли равно им было, где рассказывать о пережитых страхах той ночи, когда из них ложь на самих себя вытягивали. Не знали они и того, что строгая требовательность судьи, если он честен и независим: «Докажите вину»,— бывает куда как человечнее, чем ласковый шепоток искусителя, обволакивающего жертву: «Признайся, дружочек... Признаешься - - и пойдешь домой, к мамочке». Судья тотчас разглядел бы и всю абсурдность уличного дела, состряпанного «для галочки».
Ну. разбитое стекло... Да если даже вина детей была очевидна, то и то педагогично ли вот так, до ослепления распалять собственнические страсти? Настоящий судья еще и пристыдил бы резонерствующего заявителя Горбатюка, который значился, к месту сказать, преподавателем литературы в ПТУ: не от больших это нравственных достоинств — выкручивать руки пальцам.
Но профессиональный юрист увидел бы грех и потяжелее: детей обвиняли огульно, вроде как по доносу, по мании заявителя: «хотели спрятаться — совесть не чиста»; знакомая, между прочим, метода в выявлении преступного элемента. А единственный очевидец — уяснить труда не составляло — тот самый дежурный, который принимал «правонарушителей» в милиции; по закону говоря, лжесвидетель.
Но беда в том, что «детский суд» — самодеятельный.
Назначен час заседания. Отчетливо представляю, как мелкими, робкими шажками тоненький, бледный, в нарядной курточке Толя Воскобойников входит, держась за отца, в комнату, увешанную красно-желтыми плакатами. Мухи. Пыльные окна. Длинный стол. Незнакомые хмурые лица.
Женщина с шиньоном подзывает к столу:
Ну,     Воскобойников.     рассказывай! Чего украл?!
—  Я не крал...
-- Ах, да... Разбил,-- шелестит бумагами.— Чего разбил?!
-   Мы   не   разбивали,•— возражает Толя тихо,— нас н  не было на  тон улице...
Кто же это врать тебя научил!? — вскидывается женщина, блеснув очками.— Нехорошо взрослым врать!
Мне рассказывали: лицо у мальчика пошло багровыми пятнами; вцепившись в полы курточки, он крикнул с отчаянием:
-   Тетя, я не бил стекол! Тетя, это вы говорите неправду!
Отец вскочил.
Но его тут же осадили:
-   Гражданин  Воскобойников!  Это вы, что ли, подучили сына? Или хотите, чтоб н колонию?! Вы что. на дураков здесь рассчитываете?
Через минуту — постановление. Оштрафовать, сообщить на работу. Разговор с матерью Сережи Белых был еще короче.
Вот и вся воспитательная процедура. Ой как хочу надеяться на короткую память! Не злопамятны дети. Улягутся обиды, страхи, высохнут злые слезы. Хочу надеяться, но...
Но, увы! Бесследно не проходит никакое зло. И каждая детская обида — тот острый осколок, который будет царапать сердце всю жизнь. И не упрекайте в злопамятстве обиженного н обозленного н детские годы. Потому ли что ум развивается позади чувства, ребенок, да п подросток иной, только чувствуют все то, что еще не в силах объяснить, оценить. Памятью сердца запоминают свои чувства ответные на поступки взрослых. Но каждый из нас. если не солжет себе, прекрасно помнит (и куда острее, чем благодарность!) именно детские обиды, даже мельчайшие — все, что дразнило, злило, кусало, заставляло в одиночестве сглатывать слезы н сжимать кулаки. Я убежден, что такие черты характера, как подозрительность, мнительность, болезненное самолюбие, глумливость, безжалостность, глубоко посеяны в душах на заре жизни — равно как и совестливость, щедрость, искренность, неравнодушие к красоте и чужой боли.
Конечно, осознание зла — это н его преодоление, прежде всего — в себе. Но память зла, она — на дне сердца. И пробуждение ее — непредсказуемо!
Так что не будем нарочито-глуповатую ухмылку на лице Марьяна Гуткайло относить на счет только его невоспитанности да необразованности...
Кстати, и образованность, нередко понимаемая как эрудиция, начитанность, многознайство, имеет корнем — образить, то есть приблизить к тому, что служит образом, образцом И не случайно, у Даля есть выражение, несколько нам непонятное: «Ум человека образовывается легче, нежели сердце»; иными словами, чем нравственность. А к какому образу возводим мы, взрослые, нравственность наших детей? Кого берем в подражание или, как поучал один «агитатор и горлан», с кого делаем жизнь? И не подменяем ли нравственные образцы политическими?
Я помню, как члены Комиссии, насыщая свою нравоучительную пытливость, изводили Марьяна шаблонными вопросами— об интересах, увлечениях, прочитанных книгах...
Читал — не читал? Допустим, читал — не зря же восемь классов кончил. И ультрасовременные словечки освоил: «рок», «кайф», «Жигуль». «дискотека», «нидак», «фирма» и т. д. А вот «образованностью» своей едва ли далеко шагнул от чеховского злоумышленника. Может, и не дошагал. Потому что тот темный безграмотный мужик, который (как мы смеялись всласть...) вывинчивал ганки из рельсов, не понимая того, что творит,-- он хотя бы все ж в Бога верил и держал в дремучем сердце основные максимы христианской этики: не убий, не укради, не обижай малых сих. И ужаснулся бы при одной мысли (если бы до сознания дошло), что может погубить людей в крушении поезда. Осознать грех — это раскаяться, это стыд.
«Мы» силой заставляем «их» уважать себя — но возвышало ли это человеческое в человеке? Навязывая свое счастье, «мы» заставляли «их», осчастливленных, как бы и полюбить себя.
Но можно уважать, не любя,— нельзя любить, не уважая.
Кажется, еще совсем недавно, в сусловские времена, объявлялось на весь белый свет, что мы — «общество социального оптимизма» (такая же трескучая тавтология, как «экономика должна быть экономной»); а молодежь было принято называть не иначе как «наследниками Октября». Но вот. оказавшись в зоне коллективного прозрения, мы вдруг увидели (будто не видели и раньше...), что красное солнышко «социального оптимизма» садится в тучу — дурная примета, тревожная... И нарастающее поветрие насильственной преступности среди молодежи — не лучшее предвестие. Прямо скажем, знак того, что стрелка общественного барометра склоняется к анархической буре.
Куда же влечет нас рок событий? К итоговой черте? Или уже за черту постижимого разумом? Я не кудесник, даже не сноп но части футурологии. Могу высказать лишь частное мнение. Если не впадать в истерику на мотив «судить и сажать», то прежде чем всем миром, как призывают стражи порядка, навалиться на преступность, надо всем миром осознать, прочувствовать, признать: все, что происходит с юными,— увы, наше естественное продолжение, только ускоренное бегом времени.
Конечно же. уж коль позволили пороку родиться, пресекать его как-то необходимо, раньше — лучше: покуда он еще тлеет, подобно бикфордову шнуру,— до «взрыва». Далек я от проповеди абсолютного всепрощения: поделом — и наказывать нужно. Вот только вопрос — как и чем наказывать? Чтобы не на авось, не наугад? Чего я убежденный противник, так это запугивании и одергиваний «на всякий пожарный».
Согласен, что Комиссии по делам несовершеннолетних — это уже не мамкины шлепки по голому месту, а серьезная государственная борьба с «опасным состоянием», хотя н предупредительная. Допускаю, что столкнулся с работой комиссии не лучшего вида: если ставить точку над «и», то это неизбывная традиция нашего революционно-самодеятельного экстремизма — вершить судьбу, попирая юридические и нравственные нормы.
Но представим: чуткие, юридически грамотные и действительно болеющие за судьбу подростка люди. Почему же и их усилия неплодотворны? Все безнадежно? Или?..
При том, что бывает и безнадежно, здесь снопа приходится возвращаться к той, набившей оскомину истине, что ни одно большое и серьезное дело не может развиваться, если держится на одном энтузиазме, на участии людей в свободное от основной работы время: в принципе это то же самое, что бороться за качество, экономя сырье.
Дешево, да гнило — гласит народная мудрость.
Кто, собственно, занимается у нас с трудными подростками, тем более судимыми? Пресловутые семь нянек?
Между тем в США существует специальная служба пробации, которая всецело берет под свою профессиональную опеку всех юных правонарушителей. И результаты — несравненные. Кстати уж, там и полиция не жалеет ни средств (считают, это выгодно и для их бюджета), ни усилий, чтобы не отторгать со свойственным нашей милиции чванством, а, наоборот, приближать к себе трудных подростков, в прямом смысле заводить с ними дружбу — устраивают совместные пикники, спортивные состязания, приглашают на рыбалку, охоту. Разумеется, все это обходится дорого. Но как считать? Не дороже ли — наши «дешевые» потерн? Да и кто считал их?
Мы ведь, говоря об эффективности мер, по-прежнему, как и во времена «торжественных провозглашении», безмерно продолжаем обольщать себя планово-статистическим «руководством к действию», желанием охватить проблему в целом. И волей-неволей исходим из статистической единицы учета — стереотипной души подростка. Но если в мире нет двух одинаковых папиллярных узоров на человеческих пальцах, да и вообще двух одинаковых человеческих особей (даже и близнецовых), то тем скорее не может быть двух одинаковых характеров. Да и возрастные категории весьма условны. Тот же юноша Марьям давно уже, видать, без бритвы не обходился, иные «акселераты» в свои пятнадцать так налились соком, что и сами готовы родителями вот-вот стать... А иной «мужчина», переступивший порог своего 18-летия, еще юнец безусый, неразвившееся деревцо, но будет рассматриваться как достигший полной дееспособности. А вы представляете, что этот формальный рубеж может означать при определении, скажем, меры наказания? По закону — вплоть до исключительной.
Так что вопрос, скажу вам, нешуточный. Вопрос отнюдь не в визуальных и метрических несоответствиях, а в том, что, не имея индивидуальных психологических данных о конкретном подростке, мы каждый раз, полагая себя мудрыми и справедливыми, ударяем наугад: даже приблизительно не предугадываем чего достигаем наказанием. Подействует — пе подействует? По сути, только караем, вовсе не думая о том, чтобы мера наказания была ему в меру его
возможностей остаться человеком.
Среди ученых давно раздаются голоса о применении психотехники в определении степени криминогенной опасности подростка, о введении психологической экспертизы наряду с уже существующей психиатрической, исследующей патологические отклонения от нормы. Речь идет о комплексном исследовании вполне нормального подростка в. тех особенностях, которые составляют его «я». Каковы побудительные источники, скажем, агрессии? Приятия или неприязни? Каков темперамент? Память? Острота восприятия? Что сдерживает, а что подстегивает? Вот тогда будет ясно хотя бы в общих чертах, но не «на глазок>: достаточно ли тихого умного слова, вразумления, укора или нужны средства покрепче. Не исключено, что эксперты в иных случаях просто-напросто предложат ввести особую диету для иного подопечного. Не улыбайтесь. Выводы могут быть самые парадоксальные даже для тех, чьи поступки, дерзкие проступки, по нашим черно-белым меркам, должны взывать только к усилению возмездия. А может, представьте, оказаться, что и дерзость проступка в иных случаях не обязательно должна привлечь более строгое или (как механически принято считать за справедливость) адекватное воздействие.
Чтобы воздействовать эффективно на личность, надо знать ее душевную структуру.
Я понимаю, во всю историю человечества никогда ни одно государство не могло,да и не может по своей природе,обойтись без насилия как средства необходимой обороны. Внутренне сильное и благоденствующее — оно великодушно, не спешит с расправой; внутренне слабое н нищее — жестоко и поспешно мстительно.
Когда-то мы были великодушны и, не боясь называть вещи своими именами, не играли в показное человеколюбие — преступник получал свое. Примечательно то, что он поистине являлся греховным существом, выродком в господствующих нравах христианского общества, и чаще всего чистосердечно раскаивался в содеянном. Ибо сознавал, что совершил грех, нарушил Божий закон.
Когда-то еще раньше, в глубокой древности, люди, как видно, из законов самой природы вывели общее правило самообороны общества от всякой преступно посягающей воли --• правило талиона -«кровь за кровь», «око за око», «зуб за зуб» (позже сформулированное в ньютоновской механике как действие, равное противодействию). Но по мере того как человеческие нравы смягчались, правило талиона угасало, все больше уступая место таким наказаниям, которые оставляли преступнику свет надежды на возвращение из греха полноценным человеком. И не случайно в любую темницу (даже «глубину сибирских руд») допускался к заключенному священник.
Много воды утекло, прежде чем люди осознали бесполезность ответной жестокости, осознали, что в каждом преступлении прямо или косвенно повинно то общество, в недрах которого воспитался в человеке преступник. Именно поэтому каждый рецидив зверства заставляет цивилизованное общество прежде всего посмотреть на самое себя в криминологическое зеркало, и особенно пристально — когда это касается подростков. Денег на криминологические исследования тут не жалеют, ибо знают: дешевая юстиция очень дорого обходится впоследствии.
А что у нас с вами? Что в нашем, самом гуманном, как нас учили, государстве и обществе?
Да, наша современная юридическая наука с лицемерным негодованием отвергает правило талиона, обзывая его жестоким, варварским. А на деле? На деле мы исповедуем все ту же, только переиначенную, модель талиона — так называемую адекватность, если и не требующую выкалывать глаз за глаз, то «на глазок» оценивающую преступное деяние в эквивалентных (ну, как"в рублях) единицах времени, отведенных на заключение в рабство, на рабский труд в колонии, за глухой оградой с колючей проволокой. (Не возмущайтесь, правоведы с лычками. Труд за «колючкой» нельзя назвать иначе как рабским. У нас даже ежовские «намордники» с тюремных окон не сняты до сих пор.) Итак, основная единица --год. Как рубль. Преступление — горе жертве, государству — доход.
А всякие там психологические экспертизы, службы пробации, совместные пикники, словом, вся профилактическая профессиональная работа, тем более с неугомонными подростками,— прямой расход и только расход. Средств на эти «излишества», естественно, не хватает. Не потому ли безгрешная наша юриспруденция, в том числе, если быть откровенным, и научная (за исключением разве что отдельных Дон Кихотов), предпочитает блистательно отсутствовать в нищенской и малопоощряемой сфере уголовной профилактики — именно там, где при всех наших бедах, при всем вавилонском падении нравов все же сохраняется робкий шанс остановить подростка у последней черты. И где как раз, чтобы воздействие на личность было эффективным, оздоровляющим, небесполезным для будущей жизни, необходимо (как хирург не обходится без знания анатомии), просто обязательно знать душевную структуру личности — чтобы не ошибиться.
Путь, конечно, не из легких, не всегда возможно «поверить алгеброй гармонию». Но никуда нам от этого не уйти, если мы думаем существовать и дальше.

Евгений Жбанов

"Семья и школа" 10-1991

 

-------------------------------------

Вы думаете что открыть счет в иностранном банке http://grazdaninmira.ru/offshornyi-schet-v-shvyeitsarskom-banke/ - это привилегия толстосумов? Ничего подобного. Уже сейчас вы можете приобрести готовую Оффшорную Компанию в Панаме со счётом в Швейцарском банке в городе Лугано (кантон Тичино). Для этого достаточно иметь уставной капитал в размере 10000 долларов США. Всю подробную информацию смотрите на сайте grazdaninmira.ru.

aD