Наука

Новости мира



Городская жизнь перед падением Римской империи

User Rating:  / 0
PoorBest 

КАРТИНА ГОРОДСКОЙ
ЖИЗНИ В ПРОВИНЦИЯХ
ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ
ЗАПАДНОЙ
РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
(около 450 г.)

 Сальвиан

Кто не видит в Галлии, что люди самые знатные не извлекли других плодов из сво- их несчастий, как только то, что сделались еще более безнравственными в жизни? Я видел сам, в Трире, людей благородного про- исхождения и в важном сане, которые, не-смотря на то, что лишились своего имущества, среди разграбленной провинции, об- наруживали гораздо больший упадок в нравах, нежели было расстройство их имений. Опустошение страны не было так велико, чтобы не оставалось какого-нибудь средства к исправлению дел; но испорченность нравов была до того глубока, что для нее не было излечения.

Римляне наносят себе большие удары, чем их внешние неприяте- ли: варвары их бьют, но еще более они по- ражают сами себя. Печально описывать картину того, чего я был свидетелем: почтенные старцы, престарелые христиане, любят еще пирушки и чувственные наслаждения. С чего начать упреки? Их сан, возраст, имя христиан, грозящая всем опасность – что из всего этого может вызвать первый упрек? Можно ли подумать, что старцы были бы способны предаться той безнравственности во время мира, которую молодые люди могут позволить себе во время войны, и чего христиане не должны никогда позволять?

Сан, возраст, звание, имя - все забыто в вихре распутства. Кто не принял бы правителей этого города за безумных? И такая горячка не могла остынуть после многократных разрушений этого преступного города. Четыре раза Трир, этот самый цветущий город по всей Галлии, был взят варварами и разграблен. Одно первое несчастье должно было бы обратить жителей к искреннему раскаянию, для того, чтобы вторичное падение не навлекло вторичного наказания. Невероятное дело! Число несчастий только увеличивало роковую склонность к пороку. Подобно тому, как в басне нам представляют ту гидру, у которой новые головы росли, по мере того, как их отрубали, в городе Трире происходило то же

самое; его несчастья ьочрастпли, и в то же самое время возрастала страсть жителей к распутству. Наказание пороков, можно подумать, было отцом преступлений. Так что было бы легче истребить в Трире жителей, нежели найти одного незамаранного преступлением. Таковы дела в Трире. А что делается в другом, близлежащем от него городе и не менее цветущем? И там не то же ли падение нравов? В этом городе (Сальви-ан намекает на Кёльн), кроме тех пороков, преобладает любостяжание и пьянство; но особенно пьянство достигает таких размеров, что однажды начальники города (principes urbis) решились покинуть пирушку только тогда, когда варвары, овладев стенами, со всех сторон врывались в город. Бог допустил это, чтобы яснее показать, за что он наказывал жителей этого города. В этом-то городе я был очевидцем безнравственности, вызывающей слезы. Не было никакого различия в нравах пожилых и молодых людей; та же нескромность в разговоре,

то же легкомыслие, та же роскошь, та же склонность к пьянству делали их похожими друг на друга. Люди преклонных лет, занимавшие с давнего времени общественные должности, видя, что им осталось недолго жить, пили так, как могут пить только одни самые крепкие люди. Силы, не достававшей им на то, чтобы ходить, хватало на то, чтобы пить; и ноги их, во всякое другое время дрожащие, делались твердыми, когда нужно было танцевать. Я сокращаю эту отвратительную картину, и чтобы закончить ее одним росчерком, прибавлю, что в этом городе исполнилось то, что говорил некогда Премудрый: «Вино и женщины отвращают от Бога» (Ecceles, 19). Где так пьют, играют, безумствуют, там отрекаются от Христа. Можно ли удивляться, что они потеряли имущество, когда еще прежде был потерян ум? Никто не поверит, что этот город погиб от опустошения варваров. Где так живут, там погибают прежде, нежели погибли.

Описав то, что творилось в самых знаменитых городах Галлии, мне ничего не остается сказать о городах менее значительных, как то, что и они также все пали вследствие пороков своих жителей. Преступность так ожесточила все сердца, что они и среди самых опасностей, казалось, не тревожились ими. Им угрожало близкое рабство, а они не обращали на то внимания. У этих преступных людей был как бы отнят страх опасности, чтобы они не предпринимали мер к предотвращению разрушения. Варвары стоят в виду города, и никто не обнаруживает страха, никто не думает об охранении стен. Таково всеобщее ослепление, что хотя никто не хотел бы погибнуть, но никто и не действует так, чтобы спастись от погибели. Невоздержанность, лень, небрежность и разгул, пьянство и сон овладели всеми, как сказано о подобных людях в Писании: «Ибо дремота Господа напала на них» <11,Цар. 16).
Такое усыпление, распространяемое Богом, предшествует погибели; и Священное Писание учит нас, что когда беззакония грешника достигают известного предела, то провидение предоставляет его самому себе, и он, преданный таким образом на жертву своей чувственности, стремится сам к своей гибели. Но довольно об этом. Я думаю, что предположенное мной доказано, а именно, что и при величайшей опасности пороки людей прекращаются только с окончательным их истреблением. Таковы люди есть, были и всегда будут. В самом деле, видим ли мы, чтобы какой-нибудь город или провинция, завоеванные или разграбленные варварами, изменили своей образ жизни? Смирились ли там, думали ли изменить нравы и исправиться? Таков характер римлян; они гибнут, но не исправляются. Мы имеем на то доказательство: три раза первый город Галлии был разрушен, три раза служил, так сказать, костром для своих жителей, а пороки после того еще более возросли. Но разрушение не было самым главным злом, которое испытал город; те, которые при этом не погибли, были подавлены нищетой. Кто избежал смерти, тот стонал под бременем бедствия. Одни, покрытые ранами, влачили жалкую жизнь; другие, полуобгорелые, долго чувствовали на себе жестокое последствие ожогов. Одни погибали от голода, другие от наготы; огромное число людей погибло от болезней или от суровости холода. Таким образом, одна и та же смерть являлась в различных видах. Короче, разрушение одного города было всеобщим несчастьем. Я видел и не отказывал в своей помощи тем, которые бедствовали; везде валялись перемешанные трупы мужчин и женщин, нагие, истерзанные, представлявшие печальное зрелище для жителей других городов и брошенные на съедение собакам и птицам. Тяжелый запах от загноившихся мертвых тел увеличивал смертность между живыми; смерть дышала смертью. Но что же произвели все эти бедствия? Трудно вообразить, до какого безумия могут доходить подобного рода люди: несколько знатных, уцелевших во время разорения города, как бы спеша на помощь разоренным, начали хлопотать, чтобы получить от императоров позволение на открытие игр в цирке. Я желал бы, по этому поводу, для изобличения такого бесстыдства, обладать силой красноречия, соответственной делу, и в своем обвинении обнаружить столько же доблести, сколько 

заключено горестного в самом иске. Кто может сказать мне, с чего я начну обвинение: говорить ли мне о безбожии, о глупости, о распутстве, о безумии? В этих людях заключено все это и вполне. Что может быть безбожнее, как просить Бога о том, что должно его оскорблять? Что глупее, как не подумать о том, чего просишь? Или, что беспутнее, как среди всеобщего плача просить об увеселениях? И что безумнее, как в печали не иметь о ней сознания? Всего менее при этом нужно обвинять людей в безумии, потому что преступление не относится к воле, когда человек находится в припадке (quia voluntas crimen non habet, ubi furore peccatur). Те, о которых мы говорим, должны быть обвинены тем более, что они безумствовали, обладая рассудком (sani insaniebant). Итак, вы, жители Трира, желали восстановления nquniu (circenses), и вы желали того, разоренные, завоеванные, после поражения, крови, мук, плена, после такого разрушения всего города? Что горестнее такой глупости, что печальнее вашего безумия? Признаюсь, я считал вас несчастнейшими из-за разорения, испытанного вами; но просьба об игрищах делает вас в моих глазах еще более несчастными. Я думал, что вы во время пожаров и грабежа потеряли одно имущество, но я не знал, что вы при этом лишились чувства и разума. Итак, вы просите театров, вы требуете от государей (principes) цирков.

Но для кого, для какого народа, для какого города? Не для сожженного ли и погибшего города, не для народа ли (plebi), плененного и погибающего, который страдает и стонет? Оставшиеся в живых между ними оплакивают свою судьбу, дрожат от страха, обливаются слезами и распростерты в нищете: не знаешь, кому лучше, убитым или живым? Столь бедственно положение переживших, что они позавидовали бы несчастью павших. Итак, ты, Трир (Trever), просишь публичных игр? Где же ты полагаешь их устроить? Не на пожарище ли и пепле, не на костях ли и потоках крови погибших сограждан? Где же в целом городе ты найдешь место, не носящее на себе следов бедствия? Где не струится кровь, где не встретишь трупа или растерзанных членов тела? На ваш город наложена печать плена и ужаса, повсюду образ смерти. Спасшиеся остатки народа валяются вместе с трупами павших их родственников, а ты просишь игрищ. Город почернел от пожара, а ты с праздничным лицом. Все плачет, а ты один смеешься. Все это вызывает суровый гнев Бога, а ты своими гнусными предрассудками еще более раздражаешь гнев Господень. Не удивляюсь, не удивляюсь бедствиям, постигшим тебя. Город, который не исправился от троекратного разорения, вполне заслужил и четвертый разгром.
De gubernatione Dei, кн. VI, 13-15.

Новости России