denga

Разум и религия

Мучения скованной мысли

Поделитесь статьей с друзьями

 Дорогая редакция! Ваш журнал в моей жизни всегда был хлебом и солью. Поэтому я надеюсь от вас получить ответы на волнующие меня вопросы. Мне непонятно. Все в тумане. Дело в том, что в связи с гласностью и перестройкой атеизм уходит в прошлое, и на смену ему появляется вера в бога, да еще такая, что хочешь не хочешь, а смотри, слушай.
Я учитель-пенсионер, коммунист. Когда в начальной школе мне прикалывали звездочку с портретом Ильича, у меня сердце билось от счастья и гордости. Ну а уж когда мне повязали галстук, то, мне кажется, я стала выше ростом. Какие интересные у нас были сборы! Какие увлекательные походы! Но началась Великая Отечественная война. Занимались мы в одной-единственной в городе школе в три смены, ибо все остальные в г. Сорочинске Оренбургской области были заняты под госпитали. Трудные годы. Замерзали чернила, писали между строк в книгах, недоедали все, но учились. Радовались нашим победам, ненавидели фашистов.
После войны, конечно, не сразу, но мечту свою стать учителем я осуществила. Атеистом я стала благодаря комсомолу, партии. И главное — я учитель. Как же может быть иначе? Своих детей, своих учащихся я воспитывала тоже атеистами. Родителям на собраниях говорила: «Пока дети в школе, они должны веру в бога отставить. Когда ваши дети достигнут совершеннолетия, то пусть выбирают свой путь — быть атеистом или быть верующим».
У меня растет внук. Придет время, когда он меня как учителя будет спрашивать и о боге, вот так же, как мои дети. Что я ему отвечу, когда по телевизору поют молитвы, восхваляя бога, когда служители церкви с крестами на груди участвуют во всех делах наряду с атеистами и просят именовать их «отцом Пименом» и т. д.?
У меня в 1977 году после тяжелой болезни (злокачественная опухоль мозга) умерла восемнадцатилетняя дочь. Все родственники и знакомые в один голос твердили мне: «За грехи тебе, что в праздники работаешь». Я-то знала после ее операции, что и почему, но доказывать, спорить не желала. Да и что толку? Все. равно они при своих мнениях.
И вот теперь здесь, в Новочеркасске, мне с ехидством говорят соседи: «Религия возвращается! Вон на какую высоту ее подняли!» Ответить нечего. Да и не знаю как. Но я очень одобряю то, что услышала в интервью, взятом корреспондентом в г. Новочеркасске у служителя церкви. Тот сказал: «Когда приходит ко мне на исповедь человек и признается, что он коммунист, то я ему говорю: «Кого вы обманываете — церковь или партию? У человека должна быть одна дорога. Либо быть верующим, либо коммунистом, значит, атеистом. Но и в том, и в другом случае надо быть честным человеком». Да! Вот это истина!
В дни пасхи мы никогда не ходили на могилу дочки, а либо до, либо после. Как я пойду? Ведь это божественный праздник, и люди восхваляют «воскресение Христа». Как я потом посмотрела бы своим ученикам в глаза? Что они сказали бы обо мне? Что Зинаида Михайловна верит в бога... Но ведь я стремилась их воспитывать в духе коммунизма.
Вот так и прожила в презрении у большинства за то, что я атеист. Ну, а теперь надо мной уже смеются в глаза. Говорят: коммунисты — тоже люди и пусть тайно, но ходят святить пасхи и крестят детей. А я живу единой мыслью: я коммунист, а значит,— атеист, тому меня учила школа, комсомол, партия. С этого пути я никогда не сверну до конца дней своих. Но как объяснить детям все происходящее?

3. ВОЖЖОВА
г. Новочеркасск
Ростовской области

 

 

Не раз и не два читая Ваше горькое письмо, я думал, что написать его мог только человек, презирающий всякое   лукавство,   всякие   недомолвки   и   умолчания,   человек,   с высокой и, может быть, даже с суровой требовательностью относящийся  как  к себе, так и к окружающим его людям. Я думал, кроме того, что требовательность эта скорее всего приобретает совершенно особую непреклонность в тех случаях, когда возникает необходимость защитить идею, безупречно-ясным светом которой с детских лет озарялась   вся   жизнь.   Знаете,   Зинаида Михайловна, мне даже показалось, что я узнал   в   Вас   какие-то  чрезвычайно  знакомые мне черты, свойственные одной моей близкой родственнице, Татьяне Андреевне, комсомолке двадцатых годов. Лет этак десять — пятнадцать тому назад стоило мне заговорить, например, о коренных пороках нашей экономики или о том, что культ личности нашел благодатную почву в созданной у нас после Октября 1917-го системе, или же сказать, что Солженицын и Сахаров — великие граждане нашего Отечества, как Татьяна Андреевна, в свою очередь, принималась доказывать, что дело вовсе не в недостатках, а уж тем более в каких-то там пороках общественно-политического устройства советского строя, а в людях, которые пока еще не могут отрешиться от своих корыстных, мелких, эгоистических интересов и встать вровень
 с замечательными идеалами, провозглашенными революцией. Солженицына же и Сахарова Татьяна Андреевна отвергала с негодованием, клеймя одного лжецом, а другого — пособником самых черных сил.
Переубедить ее мне. было не по силам. Больше того: она по-своему даже вправе была корить нынешних людей, сравнивая их с поколением своей молодости, действительно давшим немало примеров самоотверженности, скромности и чистоты. Вдобавок к этому Татьяна Андреевна прошла самую длительную в истории человечества психологическую обработку и безоговорочно верила государственному слову, не допуская и мысли, что оно может преступно лгать.
Теперь наши споры во многом потеряли свой смысл. Вместе с гласностью в нашу жизнь вошла правда, многое уже расставившая по своим местам. С появлением возможности знать приходит конец трагической привилегии советского человека принимать на веру.
Между тем, в недавней нашей истории есть еще почти не расчищенные страницы, ничего не ведая о которых, можно и впрямь страшно и гневно удивиться тому, что «служители церкви с крестами на груди участвуют во всех делах наряду с атеистами». Но прежде чем говорить об этих страницах, давайте условимся: мы с Вами не будем сейчас выяснять, с кем истина --с верующими или с атеистами. Нам не решить сейчас этот давний спор, и потому предоставим каждому из читателей принимать ту или другую сторону в соответствии с требованиями своей совести. Так, собственно, велит и Конституция, объявляющая религиозные или материалистические убеждения исключительно делом совести граждан нашего Отечества. И кстати: из этого законополагающего принципа вытекает и нравственный, провозглашающий терпимость как основу для отношения к убеждениям другого человека.
Разве можем, к примеру, мы с Вами взять на себя ни с чем не сравнимую ответственность и объявить десяткам миллионов наших сограждан, что нашли для них единственно правильный образ мысли? Разве можем без колебаний призвать исповедовать его и только его? Лишь ущербное, насквозь пропитанное идеологией мышление способно требовать безусловного подчинения там, где человек по праву, данному ему от рождения, волен свободно сделать свой выбор. И лишь угрюмый, дальтонически-бесчувственный к многоцве-тию мира взгляд способен с недоброй подозрительностью остановиться на золотых куполах церкви, на потемневшей от времени иконе или на черном одеянии монаха — на все том, что свойственно другой, не вместившейся в установленные рамки жизни.
Не так давно я прочел одну, вышедшую три года назад, книгу о Валааме. Там, как Вы, должно быть, знаете, еще в самые далекие времена был основан монастырь, в девятнадцатом веке стяжавший себе едва ли не всемирную известность. Сейчас он находится в плачевном состоянии — но я не об этом. Автор книги, доктор филологических наук и член Союза писателей, с мелочной подозрительностью всматривается в прошлое «пречудного острова» (так назван Валаам в стихотворении монаха Петра Михайлова). Если, к примеру, купец щедро жертвует на монастырь, то, стало быть, по догадке ученого литератора, это непременно отражает «солидную греховность дарителя». Если настоятель похоронен в скромной могиле, то автор изобличает покойника, утверждая, что перед нами не что иное, как игра «в демократизм после смерти». Если Александр Свирский некогда жил в пещере, то доктор наук и писатель считает необходимым выжечь на нем клеймо «дикости и изуверства». Ощущение гнетущей пошлости подобных оценок благополучно минует людей, твердо уверенных в том, что им ведомы ответы на все вопросы и что, как пелось в одной песне, «нам нет преград ни в море, ни на суше»...
Действительно, Александр Свирский жил в пещере и при жизни выкопал себе могилу — но ведь он был не такой, как мы, и этому обстоятельству надо лишь радоваться, видя в нем еще одно проявление многообразия и яркости бытия. Ведь согласитесь, Зинаида Михайловна, что мир, состоящий из похожих друг на друга и одинаково— ну, скажем, так, как наш автор,— мыслящих людей,— это нечто вроде казармы с ее смертельной тоской принудительного счастья. Право же, легче понять сотрудника «Правды», шестьдесят пять лет назад, в разгар яростной кампании против патриарха Тихона лихой рукой написавшего: «Молитвы патриарха Тихона не дошли до Господа Бога. Они были перехвачены ГПУ», чем автора книги, которая вышла в 1986 году, после XXVII съезда партии, обозначившего крутой перелом нашей жизни.
Между тем, ошибочно полагать, что эта книга представляет собой некое случайное явление. Совсем напротив: по ней вполне можно судить о том, сколь непросто нам избавиться от мифов, порожденных искривленным сознанием. Будущий апостол, пока еще сомневающийся в истинности Мессии, говорил: «Из Назарета может ли быть что доброе?» Так и мы в течение почти семидесяти лет через мощный рупор государственной пропаганды оглушительно кричим, что из церкви ничего доброго быть не может. Разумеется, речь вовсе не о том, чтобы отныне рисовать церковную историю исключительно в розовом цвете. Мрачных страниц в ней хватает. Еще сто с лишним лет назад Владимир Соловьев со свойственным ему мужеством сказал, что в России церковная иерархия подорвала свою духовную власть кровавыми гонениями на старообрядцев, безмолвным подчинением государству, преследованиями всякого несогласия с собой. «Сначала, при Никоне, она тянулась за государственною короною, потом крепко схватилась за меч государственный и наконец принуждена была надеть государственный мундир».
Но поистине, чтобы судить обо всем этом, надо обладать взглядом, свободным от предубеждения, мыслью, покончившей с мифами, и личным презрением к догме, даже если за ней стоит власть. И надо уметь отдать должное прекрасным примерам самоотверженного служения идеалам истины, добра и красоты! Стремясь воспитывать общество правдой, можем ли мы пренебрегать ею всякий раз, когда речь заходит о церкви? Мировоззренческий спор подменять уголовным обвинением? Доказательства — клеветой?
Терпимости — вот чего от рождения не хватало Советскому государству по отношению к Русской православной церкви. Больше того: и в двадцатые, и в тридцатые годы официальная пропаганда изо дня в день внушала народу, что священник есть либо явный, либо— и это уж несомненно! — тайный враг Советской власти. Вы, Зинаида Михайловна, спросите: а принятый в 1918 году (и разработанный с непосредственным участием В. И. Ленина и потому получивший название «ленинский») Декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» — Декрет, защищающий свободу совести? Вы можете, кроме того, напомнить, что еще в 1905 году В. И. Ленин писал: «Государству не должно быть дела до религии, религиозные общества не должны быть связаны с государственной властью. Всякий должен быть совершенно свободен исповедовать какую угодно религию или не признавать никакой религии, т. е. быть атеистом... Никакие различия между гражданами в их правах в зависимости от религиозных верований совершенно недопустимы».
Все это так. Но, к несчастью, слово и дело, закон и жизнь оказались тут разделены широчайшей пропастью. Даже «любимец партии» Н. И. Бухарин в 1929 году утверждал: «Антирелигиозный фронт ясно виден как фронт классовой борьбы». (Не правда ли — прямая перекличка со сталинским тезисом об обострении классовой борьбы по мере построения социализма — тезисом, стоившим народам нашей страны неисчислимой крови.) Если уж такой высокообразованный человек, как Бухарин (академик!), мог, не моргнув глазом, открыть фронт против миллионов своих верующих соотечественников, то стоит ли удивляться какому-нибудь, к примеру, «Антирелигиозному учебнику» с его злобными пассажами типа: «Классовый враг, разгромленный внутри страны, еще не добит окончательно. Одним из его убежищ продолжает быть религиозная организация, распространяющая реакционные, враждебные социализму идеи. Выбитые из своих гнезд монахи и монашки, тысячи священников различных религий, которые еще недавно поднимали знамя восстания, еще не смирились с мыслью о том, что дело их окончательно проиграно».
В последнее время мы сказали много горькой, подчас страшной правды о пережитых обществом страданиях. Крестьянство, рабочий класс, интеллигенция — весь народ прошел мучительным, смертным путем ссылок, лагерей и приговоров так называемых «троек»... Весь народ... Но верующие и священнослужители — они разве не составляют его неотъемлемую часть? И разве на их долю выпало меньше страданий? Диковатая мысль приходит мне в голову. Воспитанное десятилетиями презрительно-пренебрежительное отношение ко всему, что связано с церковью, еще владеет нашим сознанием и понуждает как бы забывать о том, что жертвами репрессий стали многие священнослужители. Нам словно бы нашептывает какой-то старый и гадкий голос: «Подумаешь, поп!» А этот поп — Павел Флоренский, которым Россия должна гордиться наравне с лучшими своими сынами; этот поп — Войно-Ясенец-кий, архиепископ Лука, чьи «Очерки гнойной хирургии» и по сей день остаются шедевром советской медицины; этот поп —просто человек... Корни нынешних наших проблем — там, в прошлом. Я в этом убежден. Наша совесть только тогда почувствует себя действительно свободной, когда мы прямо, честно, ничего не утаивая, скажем все о людях церкви, оказавшихся жертвами террора.
В одном лишь 1918-м был убит в Киеве митрополит Владимир, утоплен в Тоболе епископ Гермоген, арестован и затем расстрелян архиепископ пермский Андроник в «Тобольских епархиальных ведомостях» (1919 г., № 8—9) можно прочесть, что, по неполным данным, за восемь месяцев (июнь 1918-го — январь 1919-го) убито 19 архиереев (и в их числе один митрополит), 102 священника, 154 дьякона, 94 монаха и монахини. И это было только начало — аресты, ссылки и расстрелы без числа обрушились на Русскую православную церковь. Я не говорю об оскорбительной для верующих кампании вскрытия святых мощей, о том, что перестали существовать Спасо-Андрониевский, Ново-Спасский, Страстной и Чудов монастыри в Москве, русская святыня — Троице-Сергиева лавра, Оптина Пустынь, монастыри в Тамбове, Курске, Калуге, Воронеже. Новгороде, Ярославле: более шестисот только к 1921 году! Новое государство всерьез рассчитывало покончить с церковью.
Да неужто, можете Вы воскликнуть, церковь встретила Советскую власть с распростертыми объятиями?! Неужто не боролась с новым строем?! В страшный голод 1921 года разве не отказалась она передать для спасения народа церковные ценности, по распоряжению правительства взятые затем силой?
Все это, мягко говоря, не вполне так.
До самых недавних пор мы были большие любители красить историю в два цвета: красный и белый. Кто не с нами - тот против нас! Если враг не сдается — его уничтожают! Но помилуйте, слыханное ли дело, чтобы люди, всецело принадлежавшие к старому миру (я имею в виду многих деятелей Русской православной церкви), вдруг, в одночасье, стали бы горячими поборниками социальной революции? Должно было пройти время, чтобы они осознали неизбежность пришедших на русскую землю исторических перемен... В гражданскую войну брат шел на брата — такова была свирепая сила расколовшей народ ненависти. И согласитесь, было бы даже странно, если бы не нашлось священников, молившихся за победу белого оружия. Всякая революция чревата трагедией, а уж наша — тем более. И чтобы по-настоящему понять ее, надо, прежде всего, раз и навсегда покончить со всякого рода обвинительными ярлыками, признать многообразие, сложность истории и, если хотите, даже и голову склонить перед тайной, которую она всегда заключает в себе.
Конечно же, у патриарха Тихона не было особых причин любить Советскую власть. Он, к примеру, обращался к В. И Ленину с протестом против начатого в самых широких масштабах вскрытия святых мощей — но безрезультатно; узнав о готовящемся закрытии Свято-Троицкой Сергиевой лавры, он хотел лично переговорить с В. И. Лениным — но в свидании ему было отказано. Он призвал молиться за расстрелянных в Екатеринбурге царя, царицу и их
детей — но разве мог он, первосвященник Русской православной церкви, поступить иначе? Он осудил Брестский мир — но ведь, как мы знаем, его приняли далеко не все руководители партии. Он призвал верующих стать на защиту оскорбляемой церкви — но вместе с тем, подчеркивая нежелание церкви участвовать в политической борьбе, отказался благословить белое движение.
Наша официальная история убеждает нас, что Русская православная церковь отказалась передать свои ценности в помощь жертвам голода 1921 года. Но как в таком случае объяснить созданный церковью Всероссийский комитет помощи голодающим? Или послание патриарха Тихона: «Мы нашли возможным разрешить церковноприходским советам и общинам жертвовать на нужды голодающих драгоценные церковные украшения и предметы, не имеющие богослужебного употребления... лишь бы они оказывали действительную помощь страждущим братьям нашим»?
Но судя по всему власти нужен был лишь предлог для широкой атаки на церковь.
Одной из самых трагических жертв этой яростной, кампании стал митрополит петроградский Вениамин (Казанский) — человек, любимый рабочим людом Петрограда и безусловно сторонящийся всяческой «политики». Для него вообще не было вопроса: передавать церковные ценности на нужды голодающих или не передавать. Больше того, он убеждал Петроградский Совет, что никакого административного изъятия не потребуется, что петроградские храмы по доброй воле пожертвуют свои ценности и что верующим нужно лишь одно: чтобы их представители были среди тех, кто будет распределять полученные средства.
Он был арестован и предан суду.
Защиту митрополита Вениамина, которому вменили в вину отказ от передачи церковных ценностей, по его просьбе взял на себя известный петербургский адвокат Я. С. Гуревич. Обращаясь к судьям, он сказал: «Чем кончится это дело? Что скажет когда-нибудь о нем беспристрастная история? История скажет, что весной 1922 года в Петрограде было произведено изъятие церковных ценностей, что, согласно донесениям ответственных представителей советской администрации, оно прошло, в общем, «блестяще» и без сколько-нибудь серьезных столкновений с верующими массами. Что скажет далее историк, установив этот неоспоримый факт? Скажет ли он, что, несмотря на это и к негодованию всего цивилизованного мира, советская власть нашла необходимым расстрелять 'Вениамина — митрополита Петроградского и некоторых других лиц? Это зависит от вашего приговора. Я не прошу и не «умоляю» вас ни о чем. Я знаю, что всякие просьбы, мольбы, слезы не имеют для вас значения,— знаю, что для вас в этом процессе на первом плане вопрос политический и что принцип беспристрастия объявлен неприемлемым к вашим приговорам. Выгода или невыгода для советской власти — вот какая альтернатива должна определять ваши приговоры! Во всяком случае — смотрите, не ошибитесь... Непреложный закон исторический предостерегает
вас, что на крови мучеников растет, крепнет и возвеличивается вера».
В ночь с 12 на 13 августа митрополит Вениамин, архимандрит Сергий (Шеин), профессор уголовного права Петроградского университета, председатель правления православных приходов Петрограда Ю. П. Новицкий и юрист И. М. Ков-шаров были расстреляны.
Одним из защитников в процессе митрополита Вениамина был профессор уголовного права А. Жижиленко. Его младший брат Михаил стал епископом с именем Максим. Медик по образованию, при царском правительстве и при Советской власти он работал главврачом Таганской тюрьмы, спал на голых досках, питался из одного котла с заключенными и все свое жалованье раздавал узникам. Он тайно принял монашество, но был разоблачен, в 1929 году арестован, сослан на Соловки и некоторое время спустя там расстрелян.
Я рассказываю Вам, Зинаида Михайловна, о судьбах, особенно и глубоко меня тронувших. Страшная и какая-то изощренная несправедливость поражает меня: почему не поклонимся мы памяти этих людей? Епископ Максим и на Соловках продолжал свой подвиг милосердия и добра — и поче-. му наши дети ничего не знают об этом поистине замечательном человеке? О прекрасной жизни доктора Гааза, его милосердных делах и бессмертном призыве: «Спешите делать добро» у нас, по счастью, еще вспоминают. Но разве менее достойно нашей благодарной памяти бескорыстное служение врачевателей души и тела епископа Максима и архиепископа Луки?
Я отстаиваю полноту истины и памяти — ту полноту исторического знания, которая поможет нашей мысли избавиться от оков лжи и полуправды и ощутить себя истинно свободной. Церковь в образе врага нужна тем, кто одержим идеей раз и навсегда покончить с религией, истребить всякое иное мировоззрение, кроме державно провозглашенного, и всех нас как бы привести под один общий духовный знаменатель. История последних десятилетий дает свободной мысли серьезнейший повод для углубленных раздумий. Стремление во что бы то ни стало разрушить Церковь мы можем обнаружить в странах Восточной Европы (правда, здесь оно не увенчалось особым успехом), во Вьетнаме, Монголии, Кампучии — по сути, везде, где новый строй отвергал общечеловеческие ценности, культурное наследие прошлого и рассматривал отдельного человека не как уникальную и во всех отношениях неповторимую личность, а всего лишь как средство для построения некоего счастливого общества, в основание которого, таким образом, должны быть положены страдания, кровь и смерть миллионов неповинных людей.
Мы только теперь, кажется, начинаем осознавать, какую страшную беду причинила нам всем отвратительная догма, на долгие десятилетия стеснившая дыхание самой жизни. Мы оглянулись окрест себя — и душа наша, по словам свободолюбивого писателя и патриота России, уязвлена стала от зрелища бесчисленных разрушений, от рьяных и успешных усилий разрушить прошлое. Даже люди, прежде совершенно чуждые всякому волнению по поводу снесенных церквей, теперь непременно помянут построенный на народные копейки храм Христа Спасителя и разлившиеся на его месте хлорированные воды бассейна «Москва». В нынешнем обществе много истинной боли, глубокого стыда и страстного желания искупить вину отцов и дедов, самонадеянно пожелавших устроиться на пустом месте, без прошлого, и недрогнувшими руками разрушивших до до основания и храм Христа Спасителя, и Чудов монастырь в Кремле, и Сухареву башню, и десятки и сотни других прекраснейших творений народного гения, просиявших на челе России. Знаменательно, что знакомые мне люди — в ту пору, разумеется, совсем молодые люди — о своем участии в этих работах вспоминают сейчас со щемящим недоумением, как вспоминает выздоровевший человек о днях своей тяжелой болезни, бреде, помрачении рассудка и диких выходках. Честолюбивые замыслы построить Вавилонскую башню внесли, как известно, великий разлад в человечество; уничтожение храма Христа Спасителя — это, так сказать, Вавилонская башня наоборот, но причинившая опасное ранение народному духу.
В прошлом году, Зинаида Михайловна, я был на международной научной конференции, посвященной творческому наследию Русской православной церкви. Немало замечательных открытий совершил я для самого себя, а самое главное — быть может, впервые по-настоящему понял огромное, поистине всемирное значение культуры, расцветшей на нашей земле тысячу лет тому назад. Об этом говорили ватиканский священник Сальваторе Скрибано, директор Библиотеки Конгресса США Джеймс Биллингтон, преподавательница Государственного университета имени Мартина Лютера в г. Галле (ГДР) Сабина Келер... Я думал, кроме того, что восхищаться мыслью о. Павла Флоренского — вовсе не исключительная привилегия верующего сердца; равно как и чтить жизненный подвиг архиепископа Луки, ненавидеть произвол и беззаконие и в своей душе ощущать боль от ран, нанесенных душе народной,— вовсе не значит непременно быть православным. По моему разумению, это прежде всего чувство гражданина, отстаивавшего права наследования всем духовным и культурным достоянием Отечества, в том числе — достоянием, которое за тысячу лет стяжала Русская православная церковь. И отношение к нему, к жизни церкви вообще есть показатель демократической зрелости общества, его способности к исторически точным и независимым оценкам.
Как Вы знаете, Зинаида Михайловна, в литературе ныне происходит как бы уплата долгов — Платонову, Пастернаку, Пильняку, Замятину, Клюеву, Гроссману и другим мастерам русской прозы и поэзии, на чьи произведения была наложена запрещающая печать. Процесс этот, по моему убеждению, должен развиваться, идти вширь и вглубь и охватывать труды русских мыслителей, в той или иной мере связанных с христианской традицией. Нашему читателю должен быть открыт самый свободный доступ ко всем работам Владимира Соловьева, Н. Бердяева, С. Булгакова, С. и Е. Трубецких, П. Флоренского, К. Леонтьева, В. Розанова, Л. Шестова... Настороженный чиновник решит, что к нам стремится вползти чуждое мировоззрение.
Но чиновник, бюрократ, сумел довести до края экономической пропасти страну с богатейшими природными ресурсами — исключительно потому, что оберегал нашу идеологическую чистоту. С громадными усилиями страна поворачивает сейчас на новые экономические рельсы. И заметная отовсюду зеленая ряска на поверхности общественной мысли, повторение набивших оскомину догм, бесстыдное насилие над исторической правдой — это ведь тоже результат всевозможных запретов и ущербной морали идеологического охранительства.
Культура живет разнообразием. И нам надо непременно вернуть в состав нашего наследия все, чем была богата русская мысль. Опять-таки, лишь бюрократ от идеологии может опасаться, что человек, прочитавший, скажем, Бердяева, станет ярым приверженцем его системы, представляющей собой, по меткому замечанию одного исследователя, своеобразную амальгаму христианских идей и внехристианских начал. Или вспомним высказывание А. М. Горького о В. В, Розанове: «Интереснейший и почти гениальный человек он был>. Такая оценка Розанова не мешала Алексею Максимовичу вести с ним принципиальный спор по мировоззренческим вопросам. Это-то и есть подлинно творческое отношение к наследию, где знать — вовсе не равнозначно принимать. Наш современник, выдающийся писатель Андрей Платонов сказал; «Без меня народ неполный». Поистине, он был глубоко прав. Но кто и когда постановил, что наш народ полон, например, без Сергия Булгакова? Почему мы как бы отреклись от него? В начале своего творческого пути это — социал-демократ, близко знакомый с Каутским, Бебелем, Либкнехтом, автор многочисленных и по сей день сохранивших значение статей и очерков по политической экономии, профессор Киевского политехнического института. Затем, после перелома мировоззрения, он приходит к религиозному миропониманию и в 1918 году принимает священство. В своем творчестве он пытался соединить науку, философию и религию — и отчего бы нам не иметь своего суждения о том, чем завершилась эта его попытка? Этот поразительной судьбы, интеллекта и духа человек, в сорок четвертом умерший в Париже, достоин того, чтобы о нем знал наш народ.
И если бы меня, глубокоуважаемая Зинаида Михайловна, спросили школьники, Ваши ученики; что сейчас происходит? — я бы ответил: происходит попытка (да, пока еще только попытка) вернугь обществу то, что было у него безжалостно отобрано. Происходит попытка связать нить времен, дать нам ощущение преемственности и полноты исторической жизни. Происходит попытка установить истинно демократические отношения государства и церкви, государства и верующих, которых у нас, вероятно, не менее ста миллионов.
Все это совершается трудно: тяжкое бремя прошлого омрачает сознание многих наших сограждан, питает их нетерпимость к церкви и верующим, побуждает прибегать к мерам сомнительного, а зачастую и просто незаконного свойства. Вы, должно быть, читали опубликованное в «Известиях» письмо учителя из Новгорода, которого уволили только за то, что он верующий.
Нет, он не приобщал детей к религии; он просто был застигнут в своем кабинетике за чтением Нового Завета, и судьба его была решена. Ни в одном нашем законе не написано, что верующий не имеет права быть преподавателем, но местные власти, по моим многочисленным наблюдениям, тем и замечательны, что свое мнение запросто ставят выше закона.
Почта, которую я получаю, лишает меня покоя. Верующие пишут о том, как грубо попираются их права, какой чудовищный бюрократизм встречают они в официальных кабинетах, как трудно добиться справедливости... С 1950 года мы закрыли около семи тысяч православных церквей, и хотя за последний год вернули верующим примерно семьсот храмов, гигантский разрыв тут совершенно очевиден. Вернуть храмы, избавить верующих граждан нашей страны от чувства тяжелой, незаслуженной обиды, доказать, что нам воистину дороги духовные и культурные традиции нашего Отечества — это много; это очень много, но еще далеко не все. Велик круг наболевших вопросов, но решение даже самых, казалось бы, важных из них обречено быть недостаточным, если мы не начнем с главного — с изменений в законодательстве. Как только мы пойдем на это, все последующие шаги станут естественным продолжением первого, главного шага.
Я убежден: есть прямая необходимость пересмотреть статью 52 действующей Конституции СССР и в духе проходящих ныне реформ советской политической системы закрепить в ней право на свободу как религиозной, так и антирелигиозной пропаганды. Честно говоря, я бы пошел и дальше. Государство, последовательно осуществляющее демократические принципы, должно быть нейтрально как к религии, так и к атеизму. Пусть отделение от государства в равной степени работает в обе стороны. В этом случае пропагандой атеистического мировоззрения будет заниматься Коммунистическая партия, комсомол, самодеятельные и самофинансируемые атеистические организации. Но не государство, использующее сейчас в этих целях средства бюджета, который является результатом совокупного труда всех граждан страны — в том числе и десятков миллионов верующих.'
Вы, Зинаида Михайловна, убежденный атеист; кто-то из Ваших знакомых — верующий. Что ж, будем, как прежде и прежними способами, выправлять религиозное сознание? Или, как в минувшем веке,— клеймить безбожника? Мой ответ на Ваше письмо дает, мне думается, ясное представление, в какую глубочайшую пропасть может опрокинуть нас стремление навязать народу одинаковые мысли и убеждения. Поэтому только взаимная терпимость и взаимное уважение могут и должны стать основой нашей жизни — если, разумеется, мы не захотим в очередной и теперь, наверное, уже в последний раз подчинить ее какой-нибудь сверхгениальной идее.
Что же до родственников и знакомых, столь безжалостно связавших смерть Вашей дочери с Вашей работой по праздникам, то они, я думаю, страдают той нравственной глухотой, которая напрочь лишает человека сострадания и которая не имеет ничего общего с подлинной верой.

 Александр НЕЖНЫЙ

 «СЕМЬЯ И ШКОЛА» N6-1989

 

-------------------------------------------------

 Бег  - один из самых полезных видов спорта. Но не у всех людей есть возможность и время посещать спортзалы. В этом случае вам поможет недорогая беговая дорожка для дома http://komfortsport.ru/. В интернет-магазине KOMFORTSPORT.RU можно подобрать подходящую вам беговую дорожку. Доставка по Москве и некоторым городам (каким - смотрите на сайте) - бесплатно. Бегайте на здоровье.

Поделитесь статьей с друзьями

urokiatheisma