Уважаемые посетители. Наш сайт уже более 10 лет противостоит атеистической пропаганде, давая людям альтернативную точку зрения. К сожалению, текущее финансовое состояние авторов весьма печально. Мы никогда не просили помощи, но сейчас от вашей поддержки зависит будущее сайта. Мы будем вам очень благодарны, если вы поддержите нас и не дадите умереть проекту.

В последнее время в России внезапно возникла новая мода - на все советское. Действительно, несмотря на наличие серьезных недостатков в деятельности советского государства и жизни советского общества (в число которых мы как создатели профильного сайта не можем не включить антирелигиозную диктатуру), все-таки было и много хорошего в тех временах. Причем к сожалению, в буйные 90-ые много было сознательно утрачено или даже расстоптано. Психологическая струна народа надломилась в тот период и это принесло много несчастья стране и народу. Листая советские журналы, мы постараемся брать давно забытые, но тем не менее актуальные и в наше время статьи для этой категории. Причем тематика будет совершенно разной. тут можно будет встертить медицинские очерки, заметки для умелых мастеров любящих поизобретать дома какие-нибудь полезные хитрости,  научные статьи, юморные зарисовки, детские рассказы - кстати детские товары в кривом роге можно купить в интернет-магазине abo.ua. и многое другое. Надеемся что материалы данной категории помогут вам в жизни и подарят вам хорошее настроение.

Он не вскрывал сейф но ему нужен адвокат

Иного пути он не видел. И. решившись. тихо выскользнул на улицу и пошел в темноту, повторяя одно лишь слово: "Чертежи, чертежи".

И раздался треск вскрытого замка... Чужого, разумеется, замка...
...Но и милиция не дремала. Зажегся на соответствующем пульте огонек.
—   Нарушитель     зафиксирован.— раздался    голос  дежурного.
Тревога. И по городу в предрассветной тишине уже неслась оперативная машина.

И вот он крадется между столов. открывает шкафы, шарит по полкам. Обходит сейф. Нет. сейф ему не нужен, то, за чем он пришел, более ценно. Ara! Пришпиленный кнопками чертеж! Нет, не то. Вот он. драгоценный рулон.
—  А   чертежи   будут   наши.— лихорадочно      шепчет взломщик,— наши         будут чертежи!
Но что .это? Взвизгнули тормоза, слышны голоса] Куда спрятаться? Путь назад отрезан И он ныряет под стол...
Шаги          приближаются. Скользит луч фонаря: по шкафам, столу, полу. Ближе и ближе. Слышно, как стучит сердце взломщика. Шаги совсем рядом. Черные носы ботинок качнулись и замерли... Раздался резкий окрик:
—  А ну-ка. кто здесь? Вылезай!
Ослепленный лучом фонаря, он вылез и поднял руки.
—  Сдаюсь,   не   стреляйте!

...Под градом вопросов он сидел, опустив глаза и руки. Малиновыми огоньками светились уши, выдавая страх и стыд.
—  Ну.   а   в   магазине? — сурово   спрашивал   следователь.
—  Не привозят...
—  Это точно,— подтвердила      заведующая       секцией канцтоваров   Волгоградского
Центрального         универмага .   Г.  Филиппова,— не  только   чертежной   бумаги,   но   и туши нет, готовален, карандашей, акварельных красок.
—  А что мы можем сделать? — пожала плечами заведующая отделом   культтоваров  Н.   В    Новикова.— Если за полгода два раза ватман выделяли, а за час распродавали...

Круг замкнулся. Взломщик был полностью изобличен. Картина преступления была ясна: темной августовской ночью студент Волгоградского политехнического института Петр В влез через форточку в контору мостолоезда с единственной целью: взять (юрид.— похитить) несколько чистых листов чертежной бумаги, которую он тщетно пытался купить в магазинах...
Работники милиции гор. Волгограда поняли нужду парня и простили его. передав на суд общественности. К счастью  адвокат новосибирск  не понадобился.
А общественность в недоумении: осудить парня — дело несложное. но как быть с теми, в чьих руках дело снабжения студентов чертежной бумагой? Их-то кто осудит? Их, с которых все началось.
В.  ВИНОГРАДОВ

Дизайн самого себя

 

Дизайн логотипа.

логотип ценв

Я маленьким ребенком любила смотреть в теплые окна дома напротив.Там, в их электрическом свете, скользили люди, неслышные и далекие, поэтому добрые. С возрастом, к сожалению, избавляешься от этих иллюзий: «озвученные» и стремительно приближающиеся лица слишком часто не вызывают ни веры в доброжелательность, ни удивления непредсказуемостью и оригинальностью суждений. Но, видите, из неясного потока посягающих на наши мысли выделяется кто-то, неся в своей странной оболочке новое. Шмяк! Лицо отпечаталось на журнальной странице. Спорим: ваше внимание взято в тиски. Зовут этого человека Алекс Лазарев, ему 17 лет, но его не паспортный, а истинный возраст — 65. «Дедушка», «старый Свэмп», «старый пень» — имена, ласкающие его слух. Прав был Беркли: наши ощущения — лишь те, которых мы достойны перед лицом Всевышнего. Да что говорить! Все мы уже в 17 старики, циники, в лучшем случае — саркастики, все говорим, упиваясь собственной иронией, утонченным самоистязанием, и демонстрируем окру-
жающим душевный и духовный мазохизм. Но сколько в этом лицемерия и самолюбования, сколько лени и неумения уничтожить свои язвы, иногда даже тайного желания сберечь, поскольку больше-то ничего, отличающего от других, попросту нет!..
Что там корчится, строит жуткие гримасы, что вспухает, сжимается, гноится, бесформенно течет долгими днями, что по-змеиному душит ночью?.. Не кажется ли господам интеллектуалам, что здесь как нельзя кстати две строчки из стихотворения 3. Гиппиус:
И   эта   мертвая,   и   эта   черная,
И  эта страшная — моя душа?!
Наш герой душой не чист ангельски, но и не пуст зато, богат опытом отпрыска «простой рабоче-крестьянской семьи» и наследственной дворянской памятью, опытом одинокого волосатого, мотающегося все лето по трассе со сноровкой заправского хабзайца, которому хорошо знакомы многие урловские «штучки» и чуть жестковатый, но веселый стеб.
Это человек, которому так не подходит имя «враги, злой панк с добрым взглядом, погружающийся в себя не для
того, чтобы думать о себе, неизвестный для других по известной только ему причине. А кто он такой? Олдовый рокер и бит-ломан, любящий рассуждать о пацифизме анархизма, панк-эстет, иногда вступающий в дискуссии по проблемам секса, автор многочисленных песен, представляющий вместе с героем собственных текстов странный неполный симбиоз (нечто вроде сиамских близнецов: на треть слиты воедино, на две трети — разные люди) и, наконец, создатель панк-группы «Нейро-Дюбель», у которой, надеюсь, необычное будущее.
Что же он хочет сказать -нам? Он хочет, чтобы в неприятном и противоестественном мы, обленившиеся, инфантильные, недобрые и неискренние, узнали себя и устыдились бы отражения собственной души.'
Именно эту цель и при званы осуществить Алекс и его группа.
...Мы  сидим  в  его  миленькой  комнате,    чрезвычайно уютной зияющий       пустотой       потолок смотрится  странно   в  сочетании со   стенами:    на    них    почти    не видно обоев, все обклеено множеством   фото   «битлов»,   а  также других рок-звезд, многочисленными плакатами с намале-ванными на них панковскими лозунгами. При входе невольно ловишь взглядом надпись: «Не грусти, входящий». И все же мы грустим.
Алекс рассказывает о бесчисленных проблемах группы: нет хорошей аппаратуры, нет студии, даже идейного единства и то нет. Ну, прямо как в партии накануне революции! В таких потрясных условиях А. и К° все же умудрились записать энное количество песен. О них подробнее в интервью.
...«Нейро-Дюбель»... Шуруп, ввинчивающийся в мозги. У всех. Всегда. Опять — пестрая канитель лиц и звуков. День — в угаре. Сны — в липкой тишине со сжатыми зубами. Светлая наивность, свойственная детям, улетучивается чуть ли не в момент рождения. Ребенок перестает доверчиво вглядываться в вечерние окна — Добро спускается по скользким ступенькам в подвал. Вот они — пути наших чувств...
Пусть кто-то скажет: «Он не имеет морального права! Мы не хотим видеть собственную грязь». Кто-то не хочет, а кому-то лень, кому-то нужно просто проснуться и увидеть, где спал. Пускай этого человека поймем мы, сложные, мы, простые, мы, проснувшиеся, мы, еще спящие, и признаемся себе, что все только и мыслят, как круче выпендриться перед честным народом.
Но, чтобы понять, надо услышать.-12

Кое-что о пуме

Дело было в Египте. В древнем, конечно. Когда еще не было браслета часы tag heuer цены в украине http://www.timestyle.com.ua/36-tag-heuer
Один способный писец хорошей кисточкой на папирусе удовлетворительного качества написал пьесу.
Была та пьеса из халдейской жизни. Нужно вам сказать, что египтянам до халдейского царства — все одно, что нам до Древнего Египта. Разные цивилизации.
Но были в таинственной халдейской жизни такие черточки, которые вдумчивому писцу показались достойными драматического воплощения. Хотя, конечно, вовсе не в назидание современникам. То есть древним египтянам,
И пьеса была принята в древний египетский театр. И поставлена с лучшими древнеегипетскими актерами.
...В ту же ночь на квартире одного молодого фиванско-го всадника раздался звонок. Звонил другой молодой всадник, известный передовыми взглядами.
—  Старик,    сенсация!    На театре, знаешь, что дают? Умрешь.-.. Острейшая критика... Неотразимые   выпады   в  сторону священных  крокодилов.
—  Неужели и  крокодилов?
—  Клянусь тростником! Что там    крокодилы — даже     про сфинкса есть фразочка,  весь зал лежит!
—  Ну   ты даешь...   А   про что пьеса?
—  Про халдеев.
—  Ну ты даешь... Где халдеи, а где мы. Они о сфинксе и понятия не имели!
—  Старик, нужно понимать эзопов язык!
—  Чей-чей язык?
—  Эзопов.
—  А кто такой Эзоп?
—  Не   знаешь?   Был   один такой    в    Древней    Греции...
—  В какой   Древней    Греции?
—  Ну, которая будет после нас...
—  А ты откуда знаешь, что будет после нас?
—  Старик,      нужно     учить историю!
...На следующее утро молодой фиванский всадник взял такси и поехал к театру. Там уже собрались все Фивы. У тротуаров стояло множество частных машин и верблюдов. Священному яблоку некуда было упасть.
Администратор театра был в мыле,
—  Соплеменники!   —   кричал он.— Имейте совесть! Билеты проданы на полвека вперед. Что вам дались эти халдеи?
—  Знаем   мы,    какие    халдеи! — гудела очередь в дубленках.— Стали   бы   про  халдеев пьесы ставить!
—  Нет,   вы   слышали,   что там  сказано  про сфинкса? — пискнула    молоденькая    горожанка в лиловом парике. Она наклонилась   к   уху   подруги.
—  Ой,       ты...— удивилась подруга.— Прямо так и говорят?
—  А про кошку? Слышала про кошку?
—  Соплеменники! — рыдал администратор.— Ничего   там. нет про кошку! Халдеи и слыхом не слыхали о наших кошках...
—  Ах, не слыхали! — встрепенулся  худенький  ремесленник в квадратных очках.— Может быть, вы   скажете, у них не было кошек?
—  Нет, а вы повторите, вы повторите! — наступала  пожилая матрона,— Что там сказано про кошку?
—  Ну   что сказано...— Администратор        покраснел.— Сказано просто: ядрена кошка.   Халдейское ругательство. По первоисточникам.
—  Не ругательство, а иносказание,— возразила матрона.
...Слухи о скандальной постановке в Фивах дошли до столицы. И вернулись оттуда с добавкой: пьесу снимают.
Эти сплетни накалили атмосферу до предела. За лишний билетик давали шкуру питона. Молоденькие жрицы из храма любви осаждали администратора, предлагая ему все, что он захочет. Студенты, изучавшие гончарное ремесло, перестали лепить горшки и устроили диспут «Халдеи и мы». На диспуте молодой древнеегипетский поэт читал нигде еще не высеченные стихи. Напротив, в храме кошки организовали внеочередную оргию, во время которой наблюдалось непочтительное отношение к священному животному.
Пришлось пригласить на спектакль проницательнейшего из жрецов. Проницательнейший смотрел пьесу в пустом зале. Туда пробрались только наиболее хорошенькие жрицы из храма любви и род-ственники администратора по мужской линии. Свита недовольно шикала на них.
Когда в зале зажегся свет, жрец вздохнул и сказал:
—  Ну  и что?
—  Как что? — опешил сопровождавший жреца молодой всадник,
—  Пьеса      про      халдеев. Пьеса как пьеса. Я-то тут при чем?
—  Но ведь... про крокодилов, про кошку...
—   Ну   и   что ядрена    кошка! — в    сердцах    воскликнул проницательнейший.
...С тех пор прошли тысячелетия. Вымерли города, и осели пирамиды, И обратился в руины древний фиванский театр, и в порошок рассыпался храм любви, что напротив. И стерлась из памяти поколений давнишняя пьеса из халдейской жизни, и забыто было смешное ругательство халдеев, виноватых только в том, что они не уважали кошку. Разные цивилизации — разные заботы.
Но слухи живут до сих пор. Слухи кочуют из уха в ухо, из века в век. Видно, сделаны они из очень крепкого материала, ядрена, скажем, пума!

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу...

А. ШЕЙНИН,

Народная мудрость гласит, что узнать порядочного человека нетрудно. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу...
Увы, нет-нет, да и встречаются среди нас люди, которые сами себя полагают порядочными, однако же вот такой простой проверки явно не выдерживают.
Не то, чтобы они совсем не терпели возле себя достойных работников, но почему-то для них всего дороже отпетый проходимец. За него они — горой. Прямо-таки медом их не корми, дай только возможность держать под своим руководящим крылом хоть одного завзятого жулика!
Не буду голословен.
В свое время Д. И. Коган въехал в Волгоград не на белом коне и даже не на персональной «Волге». Выглядел он, скажем прямо, гораздо хуже ощипанной курицы: позади было уже две судимости за воровство и злостное хулиганство. В послужном списке Когана, выданном управляющим Куйбышевским трестом банно-прачечного и парикмахерского хозяйства значилось:
«Коган, работая в должности старшего женского парикмахера, за время своей работы проявил себя с отрицательной стороны... Занимался присвоением   государственных средств, выделенных на приобретение egger ламинат , присваивал выручку и имущество парикмахерской, склонял молодых женщин-парикмахеров к сожительству, а неугодных ему выгонял... Избил мужского парикмахера тов. Чернова за то, что тот потребовал ответа от Когана за оскорбление его дочери. Коган был судим за избиение Чернова».
Несмотря на такую живописную рекомендацию, директор Волгоградского комбината парикмахерского хозяйства Н. Золотое и его заместитель по кадрам В. Сиволапов встретили приехавшего с распростертыми объятиями.
—  Дорогой!—сказали      они      хором.— Друг!  Ты  нам  вот  как  нужен! Только вот о прошлом твоем мы ничего   не   знаем.   Трудовая   книжка   в порядке?
—  Не    извольте    беспокоиться    за книжку,—скромно потупив взор, пролепетал     парикмахер.— У  меня    там целых   две   благодарности...
То, что они были многолетней давности, никого не смутило.
—  Отлично,— резюмировал   директор комбината — назначаем   тебя   заведующим   дамской   парикмахерской. Ты смотри у меня, трудись!..
—  Буду       стараться!—воскликнул ошалевший от   счастья   новоиспеченный  заведующий,  никак   не   ожидавший   такого   приятного   поворота   событий. В лучшем случае он рассчитывал на то, что будет вежливо выставлен   за   дверь...
Два года спустя вышеозначенные товарищи выдали письменную характеристику Д. И. Когану, 1922 года рождения, беспартийному, образование низшее, написанную в лучших традициях эпохи сентиментализма.
«К своим обязанностям относится добросовестно, производственный план, как сам лично, так и парикмахерская, систематически перевыполняют. Дисциплинирован, никаких замечаний, кроме благодарностей за хорошую работу, не имеет».
Ликуй,   парикмахер!
И ликовать бы ему, да тут произошло одно не предвиденное руководителями комбината событие литературного, что ли, порядка. В местной комсомольской газете «Молодой ленинец» появился фельетон, из которого с ужасающей несомненностью вытекало, что «отличный» работник:
занимался спекуляцией легковыми автомашинами, приобретенными незаконным путем, и за короткое время продал шесть штук, положив в карман изрядный куш;
обворовывал молодых учениц парикмахерской, присваивая себе их выручку;
склонял молодых женщин к сожительству;
выгонял неугодных ему людей.
Руководителям комбината ничего не оставалось, как, почесав затылки, признать, что и на солнце имеются некоторые отдельно взятые пятна. Всего через месяц после первой характеристики они подписали другую, где уже далеко не все было так лучезарно. Оказывается, Когану за время работы были объявлены:
строгий выговор за недостойное поведение по отношению к двум молодым клиенткам;
выговор за грубое нарушение кассовой дисциплины;
взыскание с понижением в должности за грубость и нетактичное поведение, нарушение закона о 7-часовом рабочем дне и «неправильное использование труда уборщиц в своих целях».
Вот до какой принципиальной высоты воспарили руководители комбината!
К сожалению, эти запоздалые «свят, свят!» не были по достоинству оценены. Если в и без того красочную биографию Д. И. Когана суд бестрепетно вписал: «Пять лет лишения свободы с конфискацией имущества», то ЗОЛОТОЕ и компания остались как-то в стороне. И мудро решили убраться от греха подальше. Директор комбината заторопился на заслуженный отдых, а его заместитель перепорхнул в облбытуправ-ление на скромную, но благородную должность юрисконсульта.
Что касается нашего героя, то, исправно отбыв срок наказания, он хотел было прихватить свою трудовую книжку с двумя выцветшими благодарностями за 1954 год и отбыть куда-нибудь подальше от Волгограда...
Но друзья остаются друзьями. Тот же юрисконсульт за рюмкой «Столичной» терпеливо наставлял молодого выпускника мест заключения:
—  Дурень,      зачем    тебе    куда-то ехать? Кто тебя там где-то   знает?   А тут ты хорошо известен.
—  В    том-то    и      дело,— горестно вздыхал  выпускник.
—  К нам иди!—уверенно   восклицал  юрисконсульт.— У   нас   отличное начальство!
—  Так ведь прошлое вспомнит.
—  Плохо   ты   его   знаешь. Владимир      Иванович      Сиволапов
оказался прав. Реальность перекрыла самые сладкие грезы Д. И. Когана. Меньше чем через два года после трогательного расставания с тюремной койкой он вселился в новую кооперативную квартиру, купил себе автомобиль и стал заведовать крупнейшим в городе дамским салоном «Локон».
Правда, если быть точным, наш герой сначала стал заведующим салоном со скромным сторублевым окладом, а уж потом приобрел все остальное. Но это детали. А главное вот что: уловив, что милейший начальник областного управления бытового обслуживания населения Александр Евтехеевич Сиротенко почитает за честь называться его другом, Коган принялся хозяйствовать так, будто салон принадлежит лично ему.
И все пошло по-прежнему.
Деньги. Их много теперь у Когана.
Откуда?
Старый дамский парикмахер, ушедший на пенсию, терпеливо, как непонятливому ученику, объясняет мне:
—  Скажите, какая женщина не сунет   в   карман  мастера рубль за то, что он навел красоту? Пусть в салоне за  день   побывает   восемьдесят   клиенток— это      восемьдесят      рублей. Половина этой суммы перекочевывает   в   карман   заведующего.   Тот,   кто не  согласен  с  такой  финансовой  системой,     вылетает     из     салона,     как пробка.     Но  это   не  самый     главный доход.     В     «Локоне»    изготовляются шиньоны  и  косы.     А  для  них  нужен конский     волос,       который     ценится чуть ли не на вес золота. Коган сам отправляется   за   волосом   в   Москву, и все делают вид, что  не знают, каким путем он его достает и сколько привозит. Два лишних шиньона, изготовленных   и   неучтенных,— это   пятьдесят рублей. Ой,  сколько сбыто таких   шиньонов!..
Бывшая работница салона Галина Папченко уточняет технологию воровства:
—  Нам полагается изготовить один шиньон за три дня. А девочки делают  за  это  время   на  три—пять   штук больше.   Коган   и   забирает    этот    излишек себе,  а нам   за них   даже   не оплачивают.
Однажды, когда заведующий салоном был болен, неожиданно нагрянула комиссия, которая обнаружила 1В готовых, но неоприходованных кос. Стоимость каждой — 17 рублей. Хотели составить акт, но мгновенно выздоровевший шеф закатил истерику. А из бытуправления последовал строгий окрик:
—  Не   сметь     нервировать    шефа! И не посмели...
Женщины. Этот полинявший, истрепанный мартовский кот по-прежнему к ним неравнодушен. Он позволяет себе приносить в цех, где работают в основном восемнадцатилетние девушки, порнографические снимки и, смакуя, показывает их. Как-то одна из работниц, мать двоих детей, гневно воскликнула:
—  И вам не стыдно, вы же в отцы им   годитесь!
В ответ она услышала:
—  Не   нравится?   Можешь   отсюда убираться.
И, кстати, ей действительно вскоре пришлось уйти «по собственному желанию».
Увидев однажды в салоне приглянувшуюся ему молоденькую клиентку, этот мерзавец нагло предложил:
—  Плачу   восемьдесят   рублей   наличными  за одну только  встречу.
Девушка выбежала из салона вся в слезах.
Возмущенная мать девушки, уважаемый в городе врач Зоя Васильевна Ч., обратилась за помощью в милицию.
Где заявление Зои Васильевны, почему никаких акций за ним не последовало — никто сказать не может.
Вынуждены были уйти с работы молодые мастера Лида Геваркян, Нина Кривцова. Многочисленные письменные жалобы работников и клиенток салона на грубость, нечистоплотность, хамство, произвол распоясавшегося хозяйчика тихо и мирно оседают в различных организациях. Сигнализация не срабатывает, словно ее выключили...
А тем временем в салон вплывает Очень Важная Дама. И лучшие мастера делают ей прическу в служебном кабинете заведующего. В салоне уже знают: это жена самого А. Е. Сиротенко, и ее, конечно, нужно принять вне всякой очереди. А вон та, та или та — эти ничего, эти могут и подождать.
Когда непосредственным начальником Когана, директором городской конторы парикмахерского хозяйства стал молодой специалист, бывший комсомольский работник Юрий Иванович Душутин, он не захотел мириться с лихими нравами, царящими в крупнейшем салоне города. Он выносит Когану взыскания, ставит вопрос о снятии его с должности... Тогда Сиротенко вызвал Юрия Ивановича для откровенной беседы.
— Как вы не понимаете, Юрий Иванович,— поучал и увещевал молодого специалиста солидный начальник облбытуправления,— Коган — это золотой человек, и вы его лучше не трогайте!
С легкой руки Сиротенко опекают Д. И. Когана и другие.
В Волгограде еще трудно с телефонами. Город растет быстрее, чем телефонная сеть. Я могу назвать немало организаций, в том числе и лечебных, которые никак не могут установить у себя долгожданный аппарат.
Другое дело — дамский салон «Локон». Едва доходит до него — тотчас появляется увесистая резолюция заместителя председателя облисполкома Анатолия Ивановича Жданюка: «Очень прошу решить с телефоном».
Ну, сами понимаете, когда начальство очень просит...
Правда, начальник телефонной станции Александра Александровна Колтонова на первых порах пыталась занять оборону. Куда там! Грозные звонки из облисполкома, из многих других высоких организаций потребовали установить в салоне телефон. Даже два аппарата.
Да что в салоне! Тридцать тысяч волгоградцев терпеливо ожидают своей очереди, когда, наконец, обзаведутся квартирными телефонами. Когану же предлагают установить без всякой очереди. И опять под таким нажимом, что Александра Александровна вынуждена сдаться.
Почему бы это?
Ведь Д. И. Коган — отнюдь не избранник народа. Не академик. Не герой. Не мореплаватель. И тем более не плотник. За какие же благодеяния низринулся на него золотой дождь нежных чувств, забот и поощрений?
Не знаю, не знаю... Может быть, потому, что у него есть надежные покровители и друзья?
Но не о них ли это: «Скажи, кто твой друг, и я скажу...»
г. Волгоград.

Деонтология в стоматологии

Стоматология i-stomatolog.com.ua - это стоматология для всех.  А ведь еще недавно в нащей стране, стоматология была делом прибыльным для мошенников и нечитсых руководителей.

Валентина    Станиславовна    вызвала трех   своих   ассистентов:
—  Мальчики, пойдите к ректору и попросите,   чтобы   Савицкого   из   аспирантов     перевели     в      ассистенты. Ведь  он  же такой  способный.
—  Вы     заведующая      кафедрой,— переглянулись      мальчики,— вам      и карты   в   руки.
—  Мне,   знаете,   не   совсем    удобно,— смутилась         заведующая.— Вы даже  не  говорите,  что это я вас  послала.    Видите    ли,    Савицкий — мой дальний   родственник,   и   я   прописала его на свою площадь. Временно, конечно. Но у нас могут подумать бог знает   что. Ассистенты не хотели, чтобы об их профессоре думали бог знает что, и пошли в ректорат ходатайствовать за аспиранта Савицкого. Их миссия оказалась успешной: Савицкий был произведен в ранг ассистента досрочно.
В чем тут разница? Аспирант — это вроде как бы еще ученик в храме науки, а ассистент — это уже вроде как бы ученый. Ну и соответственно зарплата у них довольно разная.
Повышенная раньше срока зарплата была не единственным благодеянием, сошедшим на постояльца заведующей кафедрой. Новоиспеченный ассистент очень скоро почувствовал себя на кафедре хирургической стоматологии эдаким свободным художником, не обремененным ни жесткими рамками трудовой дисциплины, ни полным объемом педагогическом нагрузки.
Савицкий появлялся в институте, когда хотел, в клинике занимался только тем, что ему больше нравилось. А профессор В. С. Дмитриева не только не делала ему замечаний, но, напротив, постоянно подчеркивала, что он самый способный и самый одаренный. И ему все можно.
До этого «все можно» было только Валентине Станиславовне. За пять лет она уволила с кафедры шесть ассистентов и одного доцента. Установила такой распорядок работы, который был крайне неудобным для всех: «зато мне так удобно». Теперь ассистентам приходилось подстраиваться не только под профессора, но и под своего коллегу Савицкого.
Коллеги-ассистенты не выдержали и опять отправились в ректорат. Теперь уже не по воле пославшей их заведующей, а по своей собственной. И совсем с иными намерениями.
—  У     профессора     появился     любимчик,   и   вся   работа   кафедры   пошла   кувырком.
Это дошло до Дмитриевой.
—  Ах,   они  неблагодарные! —  возмутилась  она.— Забыли,  как  я  их самих  протащила   на   кафедру    раньше срока! Нечестные и подлые завистники!
Валентина Станиславовна учинила всем сотрудникам допрос и попутно дала понять, что на кафедре она хозяйка, а с теми, кому это не нравится, «разлука будет без печали». Выпуская очередной печатный труд под названием «Острые однотогенные воспалительные процессы и их осложнения», она взяла своего квартиранта Савицкого в соавторы.
Однако выход этой книжки не принес профессору Дмитриевой ожидаемой радости отмщения, а совсем наоборот — доставил ей очень большие хлопоты и вызвал серьезные возражения у многих ученых, специалистов-стоматологов.
Обнаружилось, что многие места в книге были переписаны из других изданий без ссылки на первоисточники, без кавычек. Одни ученые считали это явным плагиатом и требовали суровых санкций. Таких было большинство. Другие полагали, что авторы в спешке просто упустили кое-где такую мелочь, как кавычки, что их надо пожурить, и они больше не будут.
Но, кроме прямого или косвенного плагиата, в книжке обнаружены были грубые ошибки, нелепицы, опечатки и противоречия. Так, скажем, в одном автореферате, из которого профессор Дмитриева заимствовала некоторые положения, по недосмотру вместо слова «уже» было напечатано слово «ухо». Вот это ухо и вылезло уже из книжки В. Дмитриевой. При переписке текста из другого автореферата докторской диссертации были допущены ошибки, вроде такой: «доброкачественная опухоль типа злокачественной» (?}. И так далее.
На все эти ляпсусы авторам было указано в рецензии, помещенной в журнале «Стоматология», и на заседании Ученого совета Центрального научно-исследовательского института стоматологии.
Причем рецензия была написана группой специалистов-онкологов Всесоюзного комитета по изучению опухолей головы и шеи. Во главе с председателем этого комитета. А на Ученом совете выступили самые авторитетные в данном вопросе ученые.
Что делает в этом случае автор? Благодарит своих коллег за критику, обещает учесть правильные замечания при переиздании книги.
Ничего подобного, однако, не случилось. В письме на имя министра здравоохранения Валентина Станиславовна единым махом отвергла всю критику, а по поводу самих критиков высказалась в том смысле, что они, «используя свое служебное положение для выполнения личных целей, пренебрегли необходимостью соблюдать... правило деонтологии».
Что касается «правила деонтологии», то тут надо разобраться.
«Деонтология,— толкует всезнающий словарь,— принципы поведения медперсонала, направленные на максимальное повышение полезности лечения и устранение вредных последствий неполноценной медицинской работы».
Термин очень серьезный. Он говорит о том, что медики и друг к другу предъявляют гораздо более высокие требования, чем люди других профессий. Что верно, то верно: им доверено здоровье людей, их жизнь.
Но как же обстоит дело с этой самой «деонтологией» в нашем случае? По мнению проф. Дмитриевой, у принципа деонтологии есть два
толкования. Один — для всех прочих, .другой — для нее персонально.
В том самом письме министру она называет более десятка ученых, причем довольно известных, и дает каждому из них такую примерно характеристику:
«Профессор А.— карьерист, он хочет занять мое место».
Хотя незадолго до этого сама же пригласила его на кафедру как высококвалифицированного специалиста.
«Профессора Б. и В., доцент Г — его дружки-приятели, действуют по его подсказке».
«Профессор Д.— всегда относился ко мне тенденциозно, предвзято».
Между тем свою книгу Валентина Станиславовна подарила Д. с трогательной надписью: «Дорогому, любимому учителю».
«Профессор Е.— постоянно мешает работе кафедры. Правда, не моей кафедры, а соседней».
«Профессор Ж.— мстит мне за то, что я однажды ему возразила, а сам не написал ни одной книги».
«Профессор 3.— сам плагиатор, хотя его материал очень тщательно перефразирован и изменено построение глав».
«И.— беспартийный», «К.— искажает факты потому, что двадцать лет назад у нас с ним был конфликт. Он что-то такое тогда сказал»...
Подобные же обвинения Дмитриева выдвигает и против ректора института и против членов Ученого совета общества стоматологов, против всех, кто когда-нибудь осмелился покритиковать ее книгу или ее саму. Некоторое время назад на совместном заседании ректората и парткома Института усовершенствования врачей В. С. Дмитриевой был объявлен строгий выговор «за серьезные недостатки в руководстве кафедрой, низкое качество лично выпускаемой научной продукции и формальное проведение идейно-воспитательной работы».
—  Я  виновата,— сказала  Валентина Станиславовна      в       заключительном слове и тут же принялась... снова обвинять своих критиков  в  предвзятости   и   необъективности.
—  Вы    знаете,— сказали    нам    ее коллеги,— она так ничего и не поняла.
И я решил встретиться с профессором Дмитриевой.
—  Все    началось    с    того,    что    я предъявляла   высокие   требования    к ассистентам,   а   им   это   не   понравилось,   и  они   стали  жаловаться,— сказала   мне   Валентина   Станиславовна.
Мы беседуем час, полтора, и я все больше убеждаюсь в том, что моя собеседница готова обвинять в происшедшем кого угодно, кроме себя.
—  Почему вы скрывали от всех в институте,   что   Савицкий    ваш    муж?
—  Видите ли, мне было как-то неудобно   говорить   об   этом.
Говорить неудобно, а брать к себе мужа на кафедру удобно. А всячески продвигать его, создавать особые условия, противопоставляя всему коллективу,— удобно.
—  У Валентины Станиславовны закружилась   голова,— сказал  мне  секретарь          парткома          профессор В. В. Мешков,— ее захвалили. Когда-то она была самым молодым доктором  наук,  самым  молодым  профессором,    заведующим    кафедрой.    Ей пели   дифирамбы.   И  теперь   она   никак   не   может   представить,   что   ее, Дмитриеву, можно критиковать и что критикуют ее  правильно,  за  дело.  А она зарвалась,   полагая,   что   ей   все дозволено.
К сожалению, такое еще бывает в нашей жизни. В качестве некоей профилактики в борьбе с подобными явлениями я и написал этот фельетон.

А.  СУКОНЦЕВ

О вреде размышлений

Должен ли человек размышлять, если он не кандидат философских наук?
Существуют в одном районе два колхоза: «Путь» и «В путь». Все у них одинаковое: и земли, и урожаи, и дома, и председатели образованные. А только до последнего времени колхоз «В путь» на всех районных форумах положительным примером работал, а колхоз «Путь» совсем даже наоборот.
В чем причина? А вот в этих самых ненужных размышлениях.
Чуть возникнет новый метод какой-нибудь, какая-нибудь революция в сельском хозяйстве наметится, а председатель колхоза «В путь», Берданкин его фамилия, уже все внедрил и оказался впереди прогресса со всеми вытекающими последствиями. В докладах о нем говорят, очерки о нем пишут, людей к нему для обмена опытом возят. Ну, иной раз потом и окажется, что никакой революции не было, одни убытки. Только кто возьмется упрекать новатора за какие-то там убытки? В большом деле без промашек нельзя.
А что делает Сугубое, председатель «Пути»? Опыт смотрит, а не внедряет. Подумать, говорит, надо. Ему уже кое-кто подсказывал: кончай, мол, со своими размышлениями, думать будем после крутого подъема сельского хозяйства. Только он не внял и, разумеется, со всеми     вытекающими     последствиями.
Так вот и с электродойкой получилось. Берданкин мигом все провернул. А Сугубое размышлял, и к нему применяли суровую товарищескую критику, правда, пока без занесения.
Долго размышлял Сугубое. Берданкин уже успел от этой самой электродойки намертво отказаться. Нерентабельно вышло, приходилось руками коров додаивать.
Тут наконец раскачались и в «Пути». Придумали они там такую ерунду: раздойный зал для первотелок. Так что коровы у них уже рук не знали и к электрификации относились лояльно.
Все это, конечно, хорошо, не спорю. И «Путь» за это тоже в положительные примеры перевели. А кому хорошо? Дояркам? Колхозу? Правильно.
А председателю? Не совсем. Через полгода новый почин в сельском хозяйстве наметился. Председатель колхоза «В путь» Берданкин все быстренько внедрил и снова, можно сказать, занял место впереди прогресса. А Сугубое раздумывать принялся насчет ценности этого самого почина и опять оказался в хвосте.
Вот и судите после этого, должен ли человек  размышлять,  если он  не кандидат философских  наук,
В. Белоусов

Когда плащи были дефицитом...

Ну и народ же, доложу вам, пошел!
Встречаю приятеля. Вижу — нервный. Даже ухо дергается.
—  Что     с      тобой? — спрашиваю.
—  Да    вот,     бегаю,— говорит,— по магазинам, ищу  куртку  из   капрона.
В турпоход собрался.   А куртки нет.
—  Стоит    ли    нервничать      из-за     куртки? — успокаиваю.
—  А я не из-за нее! — объясняет       друг-— Из-
за легкопромышленного консерватизма. Смотри: капроновые плащи уже не идут, а московская «Радуга» гонит их, как в дни моды. Куртки, наоборот, идут нарасхват, а «Радуга» их упорно не признает. Как тебе это нравится?
—  Никак    не    нравится,—    говорю.—   Ладно. Попробую    выяснить,     в чем там дело.
Приезжаю на «Радугу». Захожу к директору А. Волкову.
—  Нехорошо! — говорю   с   порога.—  Покупатель    хочет    куртку    из капрона, а вы даете ему устаревший плащ.
—  Слышал,—      встречает  меня  Арсений  Григорьевич       и      любезно усаживает   в   свое   кресло.—   Представьте,      что вы—это   я,   директор. Хо-
тите дать куртки. Но учтите, у вас на шее план. Стопорите конвейер с плащами. Меняете технологию. И что будет? Плана в это время не будет. Премиальных — тоже. Текучка кадров будет. Лихорадка .будет. А лично вам...
— По шее, понятно!— сообразил я.
Где могут поджать «Радуге» план на время освоения нового вида продукции?
Нигде, кроме как в Мосглавшвейлроме Мин-легпрома.
Приезжаю к В. Колосовой, начальнику главка.
— Вы — это я, начальник главка,— встречает меня Валентина Алексеевна и тоже усаживает в свое кресло.—
Учтите, на вашей шее план всего Главшвейпрома. Поджимаете план «Радуге». И что будет? Плана главку не будет. Лихорадка будет. А вам...
—  По  шее,  естественно!  —  догадался  я.
Где могут усечь главку на время план?
Нигде, кроме как в планово - экономическом управлении.
Прихожу к Т. Бурулиной, начальнику управления.
—  Вы — это     я,    начальник       управления,— встречает   меня    Татьяна Ивановна     и    опять    же усаживает   в   свое  кресло.— У вас на шее план всего Минлегпрома. Усекаете     Мосглавшвейпрому   план.   И   что    будет? Минлегпрому    плана    не будет.  Лихорадка   будет. А...
—  А    мне,    ясно,    по шее! — смекнул я и направился домой.
Позвонил приятелю. Рассказал про всю эту карусель.
— Так пусть,— не унимается он,— старшие планирующие товарищи скостят на время Минлегпрому план. Куртками ведь все издержки потом окупятся!
Тут  я  и  задумался.
Ну ладно, положим, старшие товарищи скостят. Но как жить им-дальше, если легкая индустрия будет учитывать спрос и моду? Ведь вчера гонялись за плащами, сегодня им куртки подавай, а завтра захотят какие-нибудь необыкновенные казакины?!
Нет уж! Сейчас все идет гладко и хорошо: гонит индустрия магазину плащи. С перевыполнением.          Минлегпром спокоен. Планирующие товарищи дышат ровно.
Правда, потребитель недоволен. Он ропщет. Он не берет эти самые плащи.
Ну и пусть не берет. Минторг сплавит их в глубинку. И делу конец.
В общем, поразмыслил я и решил, что ничего в такой ситуации изменить нельзя. Так и будут идти плащи до второго всемирного потопа.
Тогда-то уж они потребуются!