Уважаемые посетители. Наш сайт уже более 10 лет противостоит атеистической пропаганде, давая людям альтернативную точку зрения. К сожалению, текущее финансовое состояние авторов весьма печально. Мы никогда не просили помощи, но сейчас от вашей поддержки зависит будущее сайта. Мы будем вам очень благодарны, если вы поддержите нас и не дадите умереть проекту.

«- А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.
- Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу:
- Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!»

(М.А.Булгаков «Мастер и Маргарита»)

«Нет истории есть историки ». Эту фразу , не ставшую от своей банальности менее истинной , слышали если уж не все , то , по крайней мере , многие люди .
И, тем не менее , соблазн растолковать историю, так как это угодно ему одному любимому, существует как среди верующих, так и среди атеистов.
В недрах человеческих мозгов рождаются, плодятся и затем поселяются на страницах газет и книг такие взаимопротиворечащие друг другу исторические открытия, что порой диву даешься.
То христиане – плохие, потому что они тормозили прогресс.
То христиане – плохие, потому что они несли прогресс папуасам.
То христиане – плохие, потому что сливаются с государством.
То христиане – плохие, потому что они разрушают государства.
А если присмотреться?
Николай «Кровавый» с исключительной жестокостью послал в ссылку доброго Ленина.(«а глаза такие добрые, добрые»)
А добрый Ленин приказал расстрелять Николая «Кровавого» и всю его семью, включая 14-летнего ни в чем не виноватого цесаревича Алексея.
Николай Кровавый писал в дневнике после Кровавого Воскресенья:
«Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!»
А добрый Ленин писал в 1920 году
«Прекрасный план! Доканчивайте его вместе с Дзержинским. Под видом „зеленых» (мы потом на них свалим) пройдем на 10—20 верст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия: 100.000 р. за повешенного»

Надо доказать что христиане самые кровавые убийцы за всю историю человечества? Да запросто. Умножаем реальное количество жертв инквизиции на 100, умалчиваем про эпидемии в Америке, называем коммунистов верующими и получаем обычную мантру, столь любимую «просвещенными» людьми: «все христиане – фанатики, готовые убивать за свою веру».
Инквизиция, конкиста, религиозные войны, Варфоломеевская ночь, крестовые походы… Каждый, кто учился в школе, особенно советской, помнит эти слова, которые вбивались в головы школьникам, словно гвозди в гроб христианства. Дети должны были на всю жизнь понять, что христианство – это мировое зло, которое победили честные прогрессивные атеисты «на белых конях».
Безусловно, эти явления оставили черные пятна на историческом христианстве, и убийцы так и остались убийцами. Но поскольку, во-первых, атеисты, рассуждая по принципу – против христиан любая палка хороша, с легкостью переносят, например, преступления католиков на православных; а во-вторых , сами эти явления рассматриваются однобоко с преувеличениями и наслоениями мифов, без учета объективных факторов, то возникает потребность более серьезно к ним присмотреться. Это не в интересах оправдания зверств – это в интересах правды.
Чтобы узнать, что история не сводима к определенным штампам, нужно иметь по крайней мере две вещи: желание изучать исторические факты с различным толкованием и элементарную честность.
Увы, большинство людей не знают историю. У людей и так много дел в жизни  - хорошо что хоть теперь не надо  бегать из системы в систему бронирования отелей - типа Booking.com, Hotels.com, чтобы  забронировать отель.Робот OneTwoHotels все это сделает за вас бронирование отелей быстро и бесплатно.

Людям некогда читать исторические источники, да еще и в подлинниках. Поэтому без сомнения историческим мифам обеспечено большое и светлое будущее.
Но надеемся что статьи этой категории смогут хоть чуть-чуть их развеять.

 

История для атеистов

В западном интернете появился новый сайт "История для атеистов". Самое удивительное, что его основал атеист, который решил что в интернете стало слишком много лжи, которую распространяют его единоверцы.

Вот описание сайта от первого лица:

 "Что такое "история для атеистов"?

Этот блог предназначен для статей, книжных обзоров и критики, касающихся “новой атеистической плохой истории” – неправильного использования истории и использования предвзятых, ошибочных или искаженных толкований псевдоистории анти-теистическими атеистами.

Автор сам атеист, так что нет, это не какой-то блог теистской апологетики. Это просто попытка вызвать и исправить неправильное использование истории, потому что рационалисты не должны основывать свои аргументы на ошибках и искажениях.  Среди мифов и псевдо-исторических теорий, которые разбирает этот блог находятся:

  • Что не было никакого исторического Иисуса вообще и что христианство возникло из веры в чисто мифическое / небесное существо, а не исторического еврейского проповедника
  • Что именно христианство вызвало "темные века", систематически уничтожая практически все древнее Греко-Римское образование
  • Что христиане сожгли Великую Александрийскую библиотеку и что Гипатия была убита из-за христианской ненависти к науке
  • Что Языческое Общество Греко_романов было рациональным, научным и довольно нерелигиозным и находилось на грани научно-технической революции
  • Что Константин был крипто-язычником, который принял христианство как циничную политическую уловку (и он лично создал Библию)
  • Что христианство каким-то образом сдерживало технологию, и мы все могли бы жить на Марсе, если бы не " темные века”
  • Что Средневековая Европа была теократом, правившейся Церковью, которая обладала Верховной властью и убивала всех, кто подвергал сомнению любой аспект ее учения
  • Что ученые были угнетаемы во время Средневековья, а науки полностью застыли до "Ренессанса”
  • Что "Инквизиция" была своего рода средневековым гестапо в Европе и что средневековая церковь была всемогущей тоталитарной теократией
  •  Что Джордано Бруно был мудрым и храбрым астрономом и космологом, который был сожжен на костре, потому что Церковь ненавидела науку
  • Что дело Галилео было простым случаем религии, игнорирующей доказательства и пытающейся подавить научный прогресс
  • Что папа Пий XII был другом и союзником нацистов, которые закрыли глаза на Холокост и помогли нацистам избежать правосудия

  Тон этого блога имеет тенденцию варьироваться от смешного раздражения до мягкого презрения, хотя он будет стремиться вдаваться в достаточные технические детали, научный анализ и первичные доказательства, чтобы объяснить, почему плохая история, о которой идет речь, ошибочна. Комментарии к постам приветствуются, хотя Автор отвечает на то, что он получает, поэтому гражданские комментарии получат гражданские ответы, а нецивильные определенно не получат. Будьте осторожны."

Религиозные мученики в атеистической Албании

 Папа Римский Франциск  дал зеленый свет на беатификацию 38 албанских мучеников, все из которых были убиты атеистическим коммунистическим режимом страны в период с 1945 по 1974 год.

На встрече с кардиналом Анджело Амато, префектом конгрегации по делам святых, Папа Римский Франциск официально признал мученичество архиепископа Дурреса Николле Винченца Преннуши и его 37 спутников.

 Архиепископ Преннуши, который был членом Ордена монахов-минор, был заключен в тюрьму коммунистическим режимом в 1940-х годах и скончался в тюрьме в результате пыток в 1949 году. Остальные его товарищи разделяли подобную судьбу и были убиты режимом с 1945 по 1974 год.

Мученики были в центре внимания Папы Римского Франциска во время поездки в Албанию, где он призвал страну учиться из их темного прошлого, но смотреть в будущее с надеждой. 

В 1944 году Албания перешла под контроль коммунистического правительства, и вскоре последовало преследование религиозных руководителей. Почти 2100 человек, включая католических священников и приверженцев других религий, были жестоко убиты из-за их религиозных убеждений. В 1967 году страна объявила себя атеистическим государством.

 Деятельность Церкви была затруднена, школы и семинарии закрыты, а епископы и священники были убиты или арестованы. Из семи епископов и 200 священников и монахинь бывших в активном служении в Албании в 1945 году, остался только один епископ и 30 священников и монахинь, когда Коммунистический режим рухнул в 1991 году.

 Помимо албанских мучеников, Папа Римский Франциск также выдвинул 11 других святых, включая еще одну группу мучеников и 18-летнюю девочку.

 Папа Римский признал мученическую смерть слуги Бога Хосе Антона Гомеса и его трех спутников, что позволяет их беатификацию. Все они были священниками ордена Святого Бенедикта и были убиты за веру в 1936 году во время Гражданской войны в Испании.

 

Миф о том, что религия является № 1 причиной войны

 Робин Шумахер

Атеисты и светские гуманисты последовательно утверждают, что религия является № 1 причиной насилия и войн на протяжении всей истории человечества. Один из ключевых черлидеров ненависти, Сэм Харрис, говорит в своей книге "Конец веры", что вера и религия являются “самым плодовитым источником насилия в нашей истории.”

Хотя не отрицается, что такие кампании, как крестовые походы и тридцатилетняя война основывались на религиозной идеологии, просто неверно утверждать, что религия была главной причиной войны. Кроме того, несмотря на отсутствие разногласий в отношении того, что радикальный ислам был духом, лежащим в основе 11 сентября, ошибочно говорить о том, что все религии в равной степени способствуют насилию и войне на религиозной почве.

 Интересным источником истины по этому вопросу является трехтомная Энциклопедия войн Филиппа и Аксельрода, в которой рассказывается о 1763 войнах, которые велись в течение истории человечества. Из этих войн авторы классифицируют 123 как религиозные по характеру, что является удивительно низким показателем 6,98% всех войн. Однако, когда вычитают тех войн, которые велись во имя ислама (66), процент сокращается более чем наполовину до 3,23%.

 

Религиозные войны линейчатой диаграммы

  

Религиозные войны круговая диаграмма

Это означает, что все религии вместе взятые – минус Ислам – вызвали менее 4% всех войн человечества и насильственных конфликтов. Кроме того, они не играли никакой мотивирующей роли в крупных войнах, которые привели к самой гибели людей.  

Что - то вроде серьезного удара по аргументу Харриса, не так ли?

Правда состоит в том, что почти во всех войнах человечества виноваты нерелигиозные мотивы и натуралистические философии. Количество людей, погибших в ходе религиозных конфликтов меркнет по сравнению с теми, которые погибли во время режимов, которые не хотели иметь ничего общего с идеей Бога. 

Исторические свидетельства вполне понятны: религия не является первой причиной войны.

Если религию нельзя винить в большинстве войн и насилия, то в чем главная причина? То же самое, что запускает все преступления, жестокость, гибель людей и прочие подобные вещи. Иисус дает очень четкий ответ: " Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства,. кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, — все это зло извнутрь исходит и оскверняет человека.( (Марк 7:21-23).

В конце концов, данные свидетельствуют о том, что атеисты совершенно не правы в отношении войн, которые они так отчаянно презирают. Грех является N1 причиной войны и насилия, а не религии, и уж точно не христианство.

Битва при Пуатье

Фориэль

БИТВА ПРИ ПУАТЬЕ (1836 г.)

За сто лет до времени Карла Мартелла, в начале VII в., Южная Галлия, а именно Аквитания, получила отдельного герцога в лице младшего сына Лотаря II, Гариберта. Между тем как на севере Меровинги уступали свое место Каролингам, их аквитанская линия должна была сделаться предметом нападения со стороны последних. Кроме того, с 711 г., по завоевании Испании маврами, герцоги аквитанские имели на сво- их руках нового неприятеля и стали между двух огней. Современник Карла Мартелла, Одон, или Эвдон, герцог Аквитанский, при- нужден был в одно время бороться и с властелином франков и с вали Испании Абд эль-Рахманом; один из подчиненных последнего, Аби-Несса, женившись на дочери Одона и рассчитывая на помощь тестя, восстал на севере Испании против вали.

В 731 г. Абд эль-Рахман двинулся на непокор- ного вассала; но Одон был не в состоянии помочь зятю: Карл Мартелл, без всякой причины, перешел Луару и, опустошив северные части Аквитании, удалился; но он тем отвел Одона от мавров. Между тем, Абд эль-Рахман, истребив своего противника, решился преследовать и его тестя Одона: весной следующего года (732 г.), с значительным войском, он перешел Пиренеи,и таким образом – 30 лет спустя после пер- вого утверждения мусульман в Испании– Галлии, а вместе с нею и всему Западу, мог- ла предстоять та же самая участь. План Абд эль-Рахмана состоял в том, чтобы с высот Пиренеев обрушиться пря- мо на Гасконию и Аквитанию. До того времени мавры всегда претерпевали неудачу во всех своих покушениях проникнуть в эти провинции по долине р. Од (Aude) и через Септиманию. На этот раз Абд эль-Рахман хотел провести туда свое войско новым путем, и открыть таким образом исламизму новую дорогу в Галлию. Впрочем, он нис- колько не был намерен вести серьезную войну, делать завоевание, в том смысле, какой мавры придавали этому слову; он хотел только пройтись вдоль и поперек, ограбить, опустошить возможно большее пространство страны, и в самое короткое время отомстить за смерть своих предшественников, Эль-Самаха и Анбессы, и вос- становить или даже и увеличить по эту сторону Пиренеев ужас перед мусульманским оружием.

puatie

В этом отношении все арабские историки выражаются точно и говорят в один голос; сверх того, наш взгляд на значение и цель похода Абд-эль-Рахмана подтверждается всеми подробностями, дошедшими до нас об этой экспедиции. Мы ни в чем не видим прямого намерения завоевать и утвердиться в завоеванной земле; мавры никогда не употребляют обыкновенных военных мер упрочения успехов оружия, и вследствие или совершенного незнания это- го факта, или отвлеченного понимания его, многие новейшие историки весьма ошиб- лись в своих суждениях относительно общественных и политических результатов битвы при Пуатье, о которой я намерен говорить. Сосредоточив свою армию у верховьев Эбро, Абд эль-Рахман направился к Пиренеям через Пампелуну, прорезал страну иберийских басков, прошел долиной Генги (Hengui), перешагнул вершину, прослав- ленную с того времени в героических ро- манах Средних веков под именем «Ронсевальских ворот» (Porte de Roncevaux), и вступил в Галльскую Гасконию, по долине реки Бидузы. Кажется, арабы совершили этот переход, идя по одному ущелью и в одну колонну, что позволяет сделать пред- положение о немногочисленности их. Лучшие памятники, относящиеся к этому по- ходу Абд эль-Рахмана, представляют его армию грозной по числу, но ничего не определяют с точностью, а потому всякое соображение с нашей стороны относительно этого вопроса было бы совершенно произвольно. Армия состояла из разноплеменных отрядов, а именно:

1) из народонаселения арабского и варварийского, утвердившегося в Испании с первых дней ее покорения,

2) из арабских подкреплений, прибывших позже из Египта,

3) из подкреплений арабо-африканских, явившихся с другой стороны пролива, и наконец,

4) из добровольных искателей приключений, прибывших поодиночке или небольшими отрядами из различных частей империи калифов, чтобы разделить судьбу Абд эль- Рахмана.

Один арабский писатель, говоря о подкреплениях, переправившихся из Африки, называет их многочисленными, что дает возможность считать их приблизительно в числе десяти или двенадцати тысяч человек. По понятиям и привычкам испанских и африканских арабов, такой отряд войска считался уже армией; предположить, что египтян было вполовину менее, я думаю сказать слишком много; отдельных же волонтеров нельзя насчитывать более нескольких сотен; итак, если предположить, что чужеземная часть армии Абд эль-Рах- мана, прибывшая извне полуострова, состояла из двадцати или двадцати пяти тысяч человек, то, я полагаю, что это будет наибольшее число, какое только можно допустить. Что же касается остальной армии, состоявшей из испанских мусульман, то вычисление ее объема должно быть еще более сложным, и, следовательно, тем произвольнее; но если кто захотел бы более преувеличить, нежели уменьшить, то я допустил бы цифру от сорока до сорока пяти тысяч человек, так что вместе с иностранными двадцатью пятью тысячами вся армия Абд эль-Рахмана была maximum от шестидесяти пяти до семидесяти тысяч человек. История не упоминает ни о каком сопротивлении Абд эль-Рахману в узких пиренейских горных проходах, которые ему пришлось преодолевать; он уже достиг равнин, когда встретил Эвдона (Eudona), который, с главным своим отрядом, приготовился пересечь ему дорогу и отбросить в горы. Один арабский писатель, достойный доверия в этом случае, утверждает, что Эвдон, которого он титулует не совсем удачно графом этой страны, дал арабам несколько сражений, из которых некоторые выиграл, но чаще бывал побежденным и принужден отступать перед своим противником из города в город, от реки к реке, с вершины на вершину, и наконец дошел до Гаронны, по направлению к Бордо. Очевидно, что проект Абд эль-Рахмана состоял в том, чтобы овладеть этим городом, древняя слава и богатство которого не могли быть ему неизвестны. Поэтому герцог перешел Гаронну и стал на правом бе- регу реки, впереди города, с той его стороны, которую он считал необходимым или более удобным защищать; но Абд эль-Рахман, не дав ему времени утвердиться на позиции, переправился через Гаронну и дал аквитанцам большое сражение, в котором последние были разбиты с огромным уроном; один Бог знает число тех, которые там погибли, говорит Исидор Беджский. Абд эль-Рахман, одержав победу, напал на Бордо, взял его приступом и отдал своему вой ску на разграбление. По франкским хроникам, церкви были сожжены и большая часть жителей истреблена мечом.

Хроника города Моассака, Исидор Беджский и арабские историки не говорят ничего подобного; но некоторые из последних дают понять, что приступ был из самых кровавых. Неизвестно, какое значительное лицо, неясно обо- значенное названием графа, было там убито в числе других; вероятно, граф города, которого мавры приняли за Эвдона, и которому, вследствие этой ошибки, сделали честь, отрубив голову. Грабеж был чрезвычайный, историки победителей говорят о нем с преувеличением, истинно восточным; если придавать веру всему, что они рассказывают, то на каждого солдата пришлось множество топазов, аметистов, изумрудов, кроме золота, о котором уже и не говорят в подобных случаях. Верно одно, что мавры вышли из Бордо, отягощенные добычей, и что с того времени их движение не было так быстро и свободно, как прежде. Оставив за собой Гаронну и взяв направление к северу, они достигли р. Дордоны, переправились через нее и устремились на грабеж в страну, открывшуюся перед ними, с единственной целью добычи, и даже без определенного плана, хотя бы и для такой цели. Вероятно только то, что они разделились на отряды, чтобы легче добывать фураж и грабить страну. Если верить тому, что говорят современные легенды и преда- ния, и что весьма вероятно, один из этих отрядов прошел через Лимузин, а другой проник за скалистые горы, где берут нача- ло Тарн и Луара; а в таком случае нетрудно будет заключить, что мавры успели перебывать в самых доступных и самых богатых местностях Аквитании; даже вероятно, что некоторые из отрядов армии Абд эль- Рахмана, более других предприимчивые или более жаждавшие корысти, переправились чрез Луару и проникли до Бургундии. То, что говорят легенды и хроники о разрушении Отёна (Autum) и осаде Санса (Sens) сарацинами, не может быть простым вымыслом; потому что из многочисленных вторжений мавров в Галлию ни к одному нельзя отнести этих происшествий с такой достоверностью, как к вторжению Абд эль- Рахмана.

О разрушении Отёна не сохрани- лось никаких частностей; но то, что гово- рит хроника г. Моассака о разрушении это- го города, не должно быть принимаемо буквально. Что же касается до Санса (Sens), то он или не был атакован таким сильным войском, как Отён, или лучше защищался. Город, как кажется, несколько дней был осаждаем и сильно стеснен; но Эббон (Ebbon), тамошний епископ, а, может быть, и светский его сеньор, храбро выдержал частые приступы, стоя во главе осажденных, и, наконец, в одной вылазке захватил врасплох и разбил мавров, которые, будучи принуждены удалиться, ограничились разорением окрестных мест. Можно полагать, что в течение трех месяцев отряды Абд эль-Рахмана в полном смысле слова обошли все долины, горы и берега Аквитании, не встречая ни малейше- го сопротивления в чистом поле. Армия Эвдона была до того разбита на Гаронне, что даже остатки ее исчезли и перемешались с массой доведенного до отчаяния народонаселения.

Поля, деревни, местечки пустели при приближении какого-нибудь из тех отрядов, которые мстили беглецам, разрушая и сжигая все, что они оставили за собою: жатву, сады, жилища, церкви. Мусульмане были особенно враждебны монастырям: они их грабили с исступлением и редко остав- ляли на месте после грабежа. Города, окруженные стенами, и крепости были един- ственными местами, где христианское на- селение могло им сопротивляться более или менее, а так как цель вторжения ограничивалась только тем, чтобы взять и раз- грабить все, что было легко и доступно, то иногда самый незначительный отпор мог заставить их удалиться от места, в котором они жадно рассчитывали получить добычу. 

Только в последнее время пребывания Абд эль-Рахмана в Аквитании можно было заключить по распоряжению этого предводителя, что он имел в виду какой-то определенный план действия и предполагал сконцентрировать свои силы, до тех пор разбросанные по различным местностям. В Испании или, вероятнее, во время своего вторжения в Галлию он мог слышать о городе Туре и о существовании там знаменитого аббатства, сокровища которого превосходили все, что могла иметь какая-нибудь другая церковь Галлии. По этим сведениям, Абд эль-Рахман решился идти на Тур, взять его и похитить, вместе с сокровищами аббатства, останки, чем, как он знал, не следовало пренебрегать. Для того он соединил свои силы и во главе всей армии направился к Туру; прибыв в Пуатье, мавры нашли ворота запертыми, а жителей на стенах, в полном вооружении и с решимостью смело защищаться. Обложив город, Абд эль-Рахман взял одно из его предместий, где находилась знаменитая церковь святого Гилария (St Hilaire), ограбил ее вместе с близлежавшими домами и в заключение поджег, так что от всего предместья осталась куча пепла. Но этим и ограничился его успех; храбрые жители Пуатье, заключенные в своем городе, продолжали мужественно держаться; и потому мавры, не желая тратить времени, которое надеялись с большей выгодой употребить в Туре, направились к этому последнему городу. Некоторые арабские историки утверждают, что город был взят; но это очевидная ошибка: неизвестно даже, дошло ли дело до осады. Достоверно одно, что Абд эль-Рахман был уже близко к городу, когда непредвиденные препятствия помешали исполнению его плана.

Я должен при этом случае возвратиться к герцогу Аквитанскому, храброму и несчастному Эвдону; легко понять его печальное и горькое положение как правителя после сражения при Бордо. Без войска, как потерянный, видя свою страну во власти всепоражающего неприятеля, он мог обратиться только к одному лицу, способному быстро восстановить его власть в стране, но таким лицом был Карл; его враг, которого он боялся и которому он не мог простить изменнической войны предшествовавшего года, в тот самый момент, когда он был готов порешить дело с теми испанскими мусульманами, которые его же теперь победили. Однако крайняя необходимость на минуту превозмогла его гордость, память прошедшего и опасения в будущем; Эвдон с поспешностью отправился в Париж, явился к Карлу, рассказал ему свое бедствие и заклинал его вооружиться против мавров, прежде чем они, опустошив и ограбив Аквитанию, покусятся повторить то же самое в Нейстрии. Карл согласился на все, но с условием, которое должно было очень уменьшить для Эвдона бремя его признательности. Тотчас же были приняты меры к тому, чтобы в возможно короткий срок собрать все силы франков. Один арабский историк приводит довольно любопытный разговор, который, по его предположению, произошел между королем и одним лицом, явившимся просить его помощи против Абд эль-Рахмана.

«О! Какое бесчестие наследуют от нас наши внуки,- говорит это лицо,- арабы нам угрожали; мы устремились поразить их на востоке, а они пришли к нам с запада! Эти- то самые арабы, которые в таком малом числе и с такими незначительными средствами покорили Испанию, страну столь населенную и с такими огромными средствами; отчего никто не может им сопротивляться, между тем как они не употребляют даже кольчуг в сражении?!»

- «Я думаю,- отвечал Карл, по словам историка,- что их не следует останавливать в начале их набега; они подобны быстрому потоку, который уносит все, что сопротивляется ему. В начале дела смелость заменяет им численность и броню; но если дать им время остыть, обременить себя добычей и пленниками, поссориться за право предводительства, то при первой неудаче они наши»

[CCXLV]. Эти речи, разумеется, не что иное, как выдумка историка, который их приводит, но тем не менее они любопытны и заслуживают внимания истории, в том смысле, что близко подходят к происшествию и верно рисуют то состояние, в котором франки нашли мавров. Карлу, для того, чтобы собрать свои войска, понадобилось почти столько же времени, сколько нужно было Абд эль-Рахману для совершенного опустошения Аквитании; и в то время, в которое последний соединил свои силы, чтобы идти к Туру, должно было довольно точно соответствовать тому времени, когда Карл, со своей стороны, готов был начать поход; это было около середины сентября. Ни один историк не говорит о месте, в котором Карл переправился через Луару; но все заставляет думать, что этот переход происходил при Орлеане. Абд эль-Рахман находился еще под стенами или в окрестнотях Тура, когда узнал, что франки приближались к нему большими переходами. Считая невыгодными ожидать их в этой позиции, он снялся с лагеря и отошел к Пуатье, преследуемый по пятам гнавшимся за ним неприятелем; но огромное количество добычи, обоза, пленников, которые находились при его армии, затрудняло его марш, и сделало отступление более опасным, нежели сражение. По словам некоторых арабских историков, была минута, когда он думал приказать своим солдатам бросить всю эту пагубную добычу и сохранить только боевых лошадей и оружие.

Такой приказ был в характере Абд эль-Рахмана; между тем он не решился на него и рассудил ожидать неприятеля на полях Пуатье, между р. Вьеной и р. Кленом (Vienne et Clain); возлагая всю надежду на храбрость мавров, франки не замедлили показаться. Христианские хроники, каролингские и другие не заключают в себе ни малейших подробностей относительно этой замечательной битвы при Пуатье. Одна только хроника Исидора Беджского представляет что-то вроде описания, но описания, замечательного только своими варваризмами и неясностью. Тем не менее, за недостатком лучшего, оно имеет свою цену и представляет даже интересные черты, из которых многое, кажется, записано со слов очевидца, мавра. Я постараюсь извлечь эти черты, соединяя их с теми немногими указаниями, которые встречаются у арабских историков последующих времен и представляются достоверными. Обе армии приблизились друг к другу с некоторой смесью любопытства и ужаса, очень естественного между народностями столь различными, одинаково храбрыми и с одинаковой воинской славой. Нет сомнения в том, что в армии Карла находилось много галло-римлян, и Исидор Беджский называет ее европейской (Europenses); а арабы говорили, что она состояла из людей различных языков. Но главную часть армии, лучше вооруженную, самую значительную, составляли франки, особенно франки Ав- стразии. В первый раз они встретились с маврами на поле сражения, и все позволяет думать, что эти последние никогда до тех пор не видали армии, так хорошо устроенной, сплоченной, и воинов столь рослых, украшенных дорогими перевязями, покрытых крепкими латами, с блестящими щитами, и походивших, по длине своих рядов, на железные стены. Поэтому неудивительно, что в рассказе Исидора проглядывает, несмотря на неловкость и варваризмы выражения, желание дать понятие о том изумлении, которое поразило мавров при первом их взгляде на франкскую армию. Что касается ее численности, то она неизвестна; должно, однако, полагать, что она была, по крайней мере, не меньше, чем и у арабов; историки последних называют ее бесчисленною. Целую неделю Абд эль-Рахман и Карл стояли лагерем друг против друга, откладывая с часу на час, со дня на день решительное сражение и ограничиваясь угрозами, засадами, стычками; но в начале седьмого или восьмого дня Абд эль-Рахман, став во главе своей конницы, подал знак к атаке, которая скоро сделалась всеобщей. Успех сражения колебался между обеими сторонами до приближения вечера, когда один отряд франкской конницы проник в неприятельский лагерь, или для того, чтобы грабить, или для того, чтобы зайти в тыл маврам, которые сражались впереди и закрывали его своими рядами.

Заметив такой маневр, мусульманская конница оставила свой пост и бросилась защищать лагерь, или, лучше сказать, добычу, которая была там сложена. Это отступление конницы испортило весь порядок битвы у мавров, и Абд эль-Рахман быстро поскакал, чтобы остановить отступавших, но франки, уловив благоприятную минуту, бросились в то место, где произошел беспорядок, и произвели кровавую стычку, во время которой погибло множество мавров, и в числе их сам Абд эль-Рахман. Таков был, по словам одного мусульманского писателя, ход самого пагубного сражения для мавров, которое произошло при Пуатье. Теперь, чтобы согласить с последующим этот случай, очень вероятный сам по себе, и которому ничто не противоречит в самой ясной и достоверной части рассказа Исидора, надобно предположить, что мавры, потеряв своего предводителя и тысячи убитых, тем не менее к ночи овладели своим лагерем, между тем как франки, со своей стороны, возвратились в свой, считая это сражение скорее началом победы, нежели окончательным поражением; поэтому-то они располагали возобновить битву на другой день. На рассвете франки вышли из своего лагеря и построились для битвы, в том же порядке, как накануне, ожидая, что и мавры, со своей стороны, сделают то же самое; но к величайшему их удивлению, в лагере мавров не слышно было никакого движения, ни шума, еще менее волнения и тревоги, обыкновенно предшествующих сражению.

Из палаток не показывался никто; никто не выходил, не входил, и чем более франки смотрели или слушали, тем более увеличивались их удивление и сомнение. Были посланы лазутчики для более точного разузнания дела; они проникли в лагерь, осмотрели палатки; все было пусто. Мавры ночью, в глубочайшей тишине, вышли из лагеря, оставив на месте все разграбленное богатство, и таким поспешным отступлением признали себя более побежденными, чем были на деле. Франки продолжали изумляться этому бегству, не могли поверить лазутчикам и полагали сначала, что все это военная хитрость: они ожидали, подходили, осматривали лагерь со всех сторон, прежде чем убедились, что мавры действительно ушли и оставили им поле сражения и свою добычу. Но они и не думали преследовать неприятеля и весело делили награбленное варварами у несчастных аквитанцев, которым пришлось таким образом переменить только одного врага на другого. Вот все, что я мог собрать, определенного и достоверного об этой битве при Пуатье, столь знаменитой и столь же малоизвестной. Без сомнения, она прославила имя христиан, франков и Карла, которому, говорят, доставила прозвание Мартелла (то есть молота), равносильное бичу сарацин; но историки, конечно, преувеличили важность и результаты этой победы, когда полагали, что она доставила Европе окончательное торжество христианства и западной цивилизации над арабским исламизмом и его духом, и думали, что она была важнее, значительнее или решительнее многих других, одержанных прежде и после нее над теми же самыми неприятелями, и за то же дело, силами галло-римлян и франков. Это утверждение и предположение не вытекают из фактов и даже не могут быть согласованы с ними. Странно одно, что как арабские, так и христианские историки до того мало знали о битве при Пуатье, что беспрерывно смешивали ее с тулузской и даже переносили ее подробности на первую. У многих арабско-испанских писателей обе битвы обозначены одним именем Balat-el-choada (то есть мостовая мучеников); но вероятнее то, что первоначально это название давалось исключительно тулузской битве... Действительные последствия сражения при Пуатье для аквитанцев были не менее ужасны, чем для арабов. Карл Мартелл взялся за оружие против последних единственно в надежде обратить его против первых: он слишком долго домогался овладеть Аквитанией, чтобы пропустить такой прекрасный случай. Он стоял в сердце государства Эвдона, во главе армии, могущественной, победоносной, преданной, когда Эвдон не успел еще собрать остатков своей рассеянной армии. Соблазн был велик, и Карл ему не сопротивлялся. Недовольный спасением Аквитании, он хотел ее завоевать и уже считал завоеванной; Эвдон принужден был признать Карла Мартелла верховным властителем всех своих владений и дать ему клятву в верности и подчинении как его подданный.

 

О цели исторической деятельности человека

Ф. Бэкон
О ЦЕЛИ ИСТОРИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

Нам кажется, что между человеческими деяниями, без сомнения, самое замечательное то, которое наделяет мир важными изобретениями, и так же думали люди и в древние века. Они оказывали божеские почести изобретателям; тем же, которые отличались в государственной деятельности -основывали города и империи, издавали законы, освобождали отечество от бедствий, свергали тиранов и т. п., - древность давала титул только героев. Если по справедливости сравнить те два рода услуг, то надобно будет одобрить суждение древних: благодеяния изобретателей распространяются на весь мир, а гражданские заслуги относятся к одной стране; одни временные, другие вечные. Очень часто прогресс государственной жизни сопровождается смятением и жестокими потрясениями, но изобретения распространяют свои благодеяния, не вредя никому и не заставляя про-ливать слез. Изобретение есть вторичное творение; оно подражает делам Творца, как сказал поэт: «Минерва в древности научила людей садить плодоносные деревья, и люди создали вторую жизнь (recreaverunt vitam)». Замечательно, что Соломон, осыпанный всеми благами, наделенный богатством, имуществом, имея армию, слуг, флот, славу, ничем из всего того не гордился и говорил: «Слава Творца - скрывать секреты природы, слава царя - открывать их».

С другой стороны, пусть подумают люди о различии между бытом человека в образованных странах Европы и бытом дикаря Нового Света; это различие так велико, что можно по справедливости сказать: «Человек - бог для человека» (homo homini deus est), не только по услугам, которые первый может оказать последнему, но и по сравнению их внешнего положения. И это различие установлено не землей, не небом, не планетами, но искусствами. Нельзя не обратить внимания на мощь, силу и последствия изобретений: ни в чем это так ясно не выразилось, как в тех трех изобретениях, не известных древнему миру, и которых происхождение, хотя и новейшее, но весьма темно и неясно. Типографский станок, порох и компас изменили вид мира, первый - в литературе, второй - в военном искусстве, третий - в мореплавании; от них произошли столь бесчисленные перемены, что ни одна власть, ни одна философская школа, ни одна страна не могут гордиться тем, что они имели одинаковое с этими изобретениями влияние на человеческие дела. На основании того мы различаем три степени и три вида честолюбия в истории: первая представляет нам людей, которые стремятся увеличить личную власть в своей стране; это - самая пошлая и низкая степень; на второй стоят люди, которые стремятся усилить власть своей страны над остальным человечеством; здесь больше достоинства, но характер страсти тот же; и наконец те, которые стремятся утвердить и расширить власть рода человеческого над материальной природой, они обладают честолюбием

(если только так можно назвать то), несравненно более мудрым и более возвышенным, нежели другие. А власть человека над природой основана единственно на искусствах и науках, потому что природой повелевать можно только повинуясь ей...
На это могут возразить, что науки и ис-куства очень часто служат средством к выполнению -злых намерений, удовлетворению худых страстей, но этим не нужно тревожиться. То же самое можно сказать о всех благах мира: таланте, храбрости, силе, красоте, богатствах, о самом древнем свете и о многих других. Пусть род человеческий стремится приобрести власть над материальной природой, которая ему принадлежит, как дар Провидения, и ему будет дано многое: а здравый рассудок и хорошая нравственность направят его на добро.

-

Римский паразит времен падения империи

Сидоний Аполлинарий
РИМСКИЙ ПАРАЗИТ ВРЕМЕН ПАДЕНИЯ ИМПЕРИИ
(Письмо, около 480 г.)

Одно уважаю в тебе, одному радуюсь, удивляюсь, что из любви к безупречной жизни ты избегаешь общества людей постыдных, в особенности тех, которые даже не считают преступными своих грязных стремлений и с отвратительным смехом говорят о них; для красного словца они марают слух другого неприличными выражениями; знай же, что таковы отъявленные паразиты (gnatho, дармоед) нашего отечества. Беспощадные сплетники, они выдумывают слухи о преступлениях и преувеличивают худую молву; они много говорят, но ничего не скажут; желают смешить, но не веселят; высокомерны, но непостоянны; любопытны, но непроницательны; и еще более мужиковаты, от излишнего старания быть изящными в манерах; они удивляются всему настоящему, осмеивают прошедшее и презирают будущее. Паразиты назойливы, когда чего-нибудь домогаются; раздражены, получив отказ; когда им дают, они жадны, и скупы при возврищении; постоянно жалуются, когда требуют от них должного, и громко кричат о себе, когда выполняют то, что они и без того обязаны сделать. Когда просят их об услуге, они показывают большую готовность, но хитрят, когда нужно сдержать слово; их дело -изменить тайне, оклеветать, отказаться от возвращения полученной вещи.

Они ненавидят пустоту в желудке и ищут обедов; хвалят не тех, кто праведно живет, но кто хорошо кормит. Такой человек, однако, сам очень скуп, и для него чужой хлеб - самый вкусный; дома он есть только то, что ему удастся стянуть с обеда среди града пощечин. Но я не могу совершенно умолчать об обжорстве такого человека: он постится всякий раз, когда его никуда не приглашают, но, по привычкам паразита, сначала отказывается, когда его просят; он шпионит, когда его избегают; ворчит, когда его исключают; восхищается, когда приглашают, и ждет, чтобы его побили. За столом, если не поспеет съесть чего, так украдет; плачет, если слишком скоро наестся; жалуется на то, что все хочется пить; опьянев, изрыгает рвоту; шуткой оскорбит других и рассердится, если подшутят над ним. Он решительно походит на помойную яму, которая тем хуже воняет, чем больше раскапывают ее. При такой жизни мало находится людей, которым он нравится; никто его не любит и всякий смеется над ним. Хвастун, привыкший к побоям, любитель попьянствовать, еще больший охотник поклеветать, он, кажется, в одно время извергает изо рта и грязь, и винный запах, и яд своего красноречия: так что не знаешь, чего в нем больше - всякой дряни, или винных паров, или, наконец, нахальства.

Ты скажешь, что лицо всегда отражает качества души, и одна наружность может уже сказать многое. Действительно, у изящного человека и красивого наружность уже обращает на себя всеобщее внимание. А паразит гораздо грязнее, безобразнее трупа полуобгорелого, свалившегося случайно с погребального костра, когда сам могильщик (pollinctor, умащатель), чувствуя отвращение, не соглашается снова толкнуть его в пламя.

Скажу более: у него есть глаза, но без свету: они, подобно болотам Стикса, слезятся во тьме. Паразит отличается большими ушами, как у слона, и покрытыми кожей со струпьями; во внутренних же их складках находятся затверделости и бородавки. Нос его с широкими ноздрями и узким переносьем; отсюда противный вид и дыхание спертое. Потом следует рот, окаймленный свинцовыми губами, с звериной пастью, с нечистыми деснами, желтыми зубами; из дупла коренных, почти подгнивших, исходит удушливый запах, с которым смешивается отрыжка от вчерашних блюд, обременяющих желудок, и поднятие худо переваренных ужинов. Лоб его наморщен отвратительным образом, с длинными бровями. Он растит также бороду, которая, несмотря на старческую уже белизну, чернеет от болезни Силлы. Все его лицо, наконец, так бледно, как будто видения и тени приходят пугать его. Я ничего не скажу о его теле, одержимом подагрой и потопленном в жиру. Умолчу и о мозге, почти совсем высохшем от частых побоев по голове, широкий череп которой имеет на себе столько же рубцов, сколько волос. Умолчу и о том, что, вследствие короткости шеи, его плечи сходятся на затылке. Умолчу и о его неграциозных плечах, о его некрасивых руках и бессильных пальцах. Умолчу о руках, разбитых параличом, обложенных пластырем и обвязанных лохмотьями. Умолчу о подмышках, провонявших псиной и обдающих посторонних собеседников двойными испарениями Ампсанкта (город в К )жной Италии, известный дурным воздухом). Умолчу о его груди, обвисшей от жиру, как у кормилицы, и что отвратительнее видеть у мужчины. Умолчу о его животе, спустившемся чуть не до земли... Что сказать о его спине, о позвоночном хребте? Хотя от него идут вокруг ребра, чтобы прикрыть грудь, но этот ветвистый скелет затоплен вышедшим из берегов желудком. Умолчу о ребрах, о заде, в сравнении с которым передняя часть тела кажется ничтожной. Умолчу о его бедрах, сухих и погнувшихся, о непропорциональных коленях, о слабых икрах, о сухих голенях, о прозрачных пятах, о маленьких пальцах и больших ступнях. Но, несмотря на всю безобразность частей своего тела, полуживой и бессильный, он не в состоянии ходить без поддержки, и является еще отвратительнее в словах, чем в своей внешности. Бесчестные слова приятно щекотят его язык, и в особенности хозяин должен бояться за свои секреты; он будет хранить их, пока все идет хорошо, а в сомнительном случае выдаст; если случайно удастся ему разузнать семейные тайны, то тотчас же новый Спартак устраняет все преграды, разрушает все предосторожности, и в семействах, против которых нельзя вести открытую войну, он действует тайными подкопами. Таким-то образом наш Дедал строит здание своей дружбы, сопутствуя товарищам в счастии, как Тезей, и оставляя их в несчастии, как Протей.

Итак, ты исполнишь мое желание, если избегнешь сношений с подобного рода людьми, особенно же с теми из них, которых бесстыдные и достойные театра речи не знают никакой узды, никакого предела. Люди, которые в пустой болтовне переступают пределы приличия, и невоздержанный язык которых вязнет в грязи нахальства, эти люди имеют и совесть, замаранную преступлениями. Впрочем, гораздо легче встретить человека, речи которого важны, а жизнь зазорна, нежели человека, который выражается неприлично, а нравами безукоризнен. Прощай.

Городская жизнь перед падением Римской империи

КАРТИНА ГОРОДСКОЙ
ЖИЗНИ В ПРОВИНЦИЯХ
ПЕРЕД ПАДЕНИЕМ
ЗАПАДНОЙ
РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
(около 450 г.)

 Сальвиан

Кто не видит в Галлии, что люди самые знатные не извлекли других плодов из сво- их несчастий, как только то, что сделались еще более безнравственными в жизни? Я видел сам, в Трире, людей благородного про- исхождения и в важном сане, которые, не-смотря на то, что лишились своего имущества, среди разграбленной провинции, об- наруживали гораздо больший упадок в нравах, нежели было расстройство их имений. Опустошение страны не было так велико, чтобы не оставалось какого-нибудь средства к исправлению дел; но испорченность нравов была до того глубока, что для нее не было излечения.

Римляне наносят себе большие удары, чем их внешние неприяте- ли: варвары их бьют, но еще более они по- ражают сами себя. Печально описывать картину того, чего я был свидетелем: почтенные старцы, престарелые христиане, любят еще пирушки и чувственные наслаждения. С чего начать упреки? Их сан, возраст, имя христиан, грозящая всем опасность – что из всего этого может вызвать первый упрек? Можно ли подумать, что старцы были бы способны предаться той безнравственности во время мира, которую молодые люди могут позволить себе во время войны, и чего христиане не должны никогда позволять?

Сан, возраст, звание, имя - все забыто в вихре распутства. Кто не принял бы правителей этого города за безумных? И такая горячка не могла остынуть после многократных разрушений этого преступного города. Четыре раза Трир, этот самый цветущий город по всей Галлии, был взят варварами и разграблен. Одно первое несчастье должно было бы обратить жителей к искреннему раскаянию, для того, чтобы вторичное падение не навлекло вторичного наказания. Невероятное дело! Число несчастий только увеличивало роковую склонность к пороку. Подобно тому, как в басне нам представляют ту гидру, у которой новые головы росли, по мере того, как их отрубали, в городе Трире происходило то же

самое; его несчастья ьочрастпли, и в то же самое время возрастала страсть жителей к распутству. Наказание пороков, можно подумать, было отцом преступлений. Так что было бы легче истребить в Трире жителей, нежели найти одного незамаранного преступлением. Таковы дела в Трире. А что делается в другом, близлежащем от него городе и не менее цветущем? И там не то же ли падение нравов? В этом городе (Сальви-ан намекает на Кёльн), кроме тех пороков, преобладает любостяжание и пьянство; но особенно пьянство достигает таких размеров, что однажды начальники города (principes urbis) решились покинуть пирушку только тогда, когда варвары, овладев стенами, со всех сторон врывались в город. Бог допустил это, чтобы яснее показать, за что он наказывал жителей этого города. В этом-то городе я был очевидцем безнравственности, вызывающей слезы. Не было никакого различия в нравах пожилых и молодых людей; та же нескромность в разговоре,

то же легкомыслие, та же роскошь, та же склонность к пьянству делали их похожими друг на друга. Люди преклонных лет, занимавшие с давнего времени общественные должности, видя, что им осталось недолго жить, пили так, как могут пить только одни самые крепкие люди. Силы, не достававшей им на то, чтобы ходить, хватало на то, чтобы пить; и ноги их, во всякое другое время дрожащие, делались твердыми, когда нужно было танцевать. Я сокращаю эту отвратительную картину, и чтобы закончить ее одним росчерком, прибавлю, что в этом городе исполнилось то, что говорил некогда Премудрый: «Вино и женщины отвращают от Бога» (Ecceles, 19). Где так пьют, играют, безумствуют, там отрекаются от Христа. Можно ли удивляться, что они потеряли имущество, когда еще прежде был потерян ум? Никто не поверит, что этот город погиб от опустошения варваров. Где так живут, там погибают прежде, нежели погибли.

Описав то, что творилось в самых знаменитых городах Галлии, мне ничего не остается сказать о городах менее значительных, как то, что и они также все пали вследствие пороков своих жителей. Преступность так ожесточила все сердца, что они и среди самых опасностей, казалось, не тревожились ими. Им угрожало близкое рабство, а они не обращали на то внимания. У этих преступных людей был как бы отнят страх опасности, чтобы они не предпринимали мер к предотвращению разрушения. Варвары стоят в виду города, и никто не обнаруживает страха, никто не думает об охранении стен. Таково всеобщее ослепление, что хотя никто не хотел бы погибнуть, но никто и не действует так, чтобы спастись от погибели. Невоздержанность, лень, небрежность и разгул, пьянство и сон овладели всеми, как сказано о подобных людях в Писании: «Ибо дремота Господа напала на них» <11,Цар. 16).
Такое усыпление, распространяемое Богом, предшествует погибели; и Священное Писание учит нас, что когда беззакония грешника достигают известного предела, то провидение предоставляет его самому себе, и он, преданный таким образом на жертву своей чувственности, стремится сам к своей гибели. Но довольно об этом. Я думаю, что предположенное мной доказано, а именно, что и при величайшей опасности пороки людей прекращаются только с окончательным их истреблением. Таковы люди есть, были и всегда будут. В самом деле, видим ли мы, чтобы какой-нибудь город или провинция, завоеванные или разграбленные варварами, изменили своей образ жизни? Смирились ли там, думали ли изменить нравы и исправиться? Таков характер римлян; они гибнут, но не исправляются. Мы имеем на то доказательство: три раза первый город Галлии был разрушен, три раза служил, так сказать, костром для своих жителей, а пороки после того еще более возросли. Но разрушение не было самым главным злом, которое испытал город; те, которые при этом не погибли, были подавлены нищетой. Кто избежал смерти, тот стонал под бременем бедствия. Одни, покрытые ранами, влачили жалкую жизнь; другие, полуобгорелые, долго чувствовали на себе жестокое последствие ожогов. Одни погибали от голода, другие от наготы; огромное число людей погибло от болезней или от суровости холода. Таким образом, одна и та же смерть являлась в различных видах. Короче, разрушение одного города было всеобщим несчастьем. Я видел и не отказывал в своей помощи тем, которые бедствовали; везде валялись перемешанные трупы мужчин и женщин, нагие, истерзанные, представлявшие печальное зрелище для жителей других городов и брошенные на съедение собакам и птицам. Тяжелый запах от загноившихся мертвых тел увеличивал смертность между живыми; смерть дышала смертью. Но что же произвели все эти бедствия? Трудно вообразить, до какого безумия могут доходить подобного рода люди: несколько знатных, уцелевших во время разорения города, как бы спеша на помощь разоренным, начали хлопотать, чтобы получить от императоров позволение на открытие игр в цирке. Я желал бы, по этому поводу, для изобличения такого бесстыдства, обладать силой красноречия, соответственной делу, и в своем обвинении обнаружить столько же доблести, сколько 

заключено горестного в самом иске. Кто может сказать мне, с чего я начну обвинение: говорить ли мне о безбожии, о глупости, о распутстве, о безумии? В этих людях заключено все это и вполне. Что может быть безбожнее, как просить Бога о том, что должно его оскорблять? Что глупее, как не подумать о том, чего просишь? Или, что беспутнее, как среди всеобщего плача просить об увеселениях? И что безумнее, как в печали не иметь о ней сознания? Всего менее при этом нужно обвинять людей в безумии, потому что преступление не относится к воле, когда человек находится в припадке (quia voluntas crimen non habet, ubi furore peccatur). Те, о которых мы говорим, должны быть обвинены тем более, что они безумствовали, обладая рассудком (sani insaniebant). Итак, вы, жители Трира, желали восстановления nquniu (circenses), и вы желали того, разоренные, завоеванные, после поражения, крови, мук, плена, после такого разрушения всего города? Что горестнее такой глупости, что печальнее вашего безумия? Признаюсь, я считал вас несчастнейшими из-за разорения, испытанного вами; но просьба об игрищах делает вас в моих глазах еще более несчастными. Я думал, что вы во время пожаров и грабежа потеряли одно имущество, но я не знал, что вы при этом лишились чувства и разума. Итак, вы просите театров, вы требуете от государей (principes) цирков.

Но для кого, для какого народа, для какого города? Не для сожженного ли и погибшего города, не для народа ли (plebi), плененного и погибающего, который страдает и стонет? Оставшиеся в живых между ними оплакивают свою судьбу, дрожат от страха, обливаются слезами и распростерты в нищете: не знаешь, кому лучше, убитым или живым? Столь бедственно положение переживших, что они позавидовали бы несчастью павших. Итак, ты, Трир (Trever), просишь публичных игр? Где же ты полагаешь их устроить? Не на пожарище ли и пепле, не на костях ли и потоках крови погибших сограждан? Где же в целом городе ты найдешь место, не носящее на себе следов бедствия? Где не струится кровь, где не встретишь трупа или растерзанных членов тела? На ваш город наложена печать плена и ужаса, повсюду образ смерти. Спасшиеся остатки народа валяются вместе с трупами павших их родственников, а ты просишь игрищ. Город почернел от пожара, а ты с праздничным лицом. Все плачет, а ты один смеешься. Все это вызывает суровый гнев Бога, а ты своими гнусными предрассудками еще более раздражаешь гнев Господень. Не удивляюсь, не удивляюсь бедствиям, постигшим тебя. Город, который не исправился от троекратного разорения, вполне заслужил и четвертый разгром.
De gubernatione Dei, кн. VI, 13-15.