Новости

Экологическая память деревни

Денисова Л.Н.

ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ РОССИЙСКОЙ

ДЕРЕВНИ XX в.

(по материалам социологических обследований 1990-х годов)

Богатая на пространства и природные ресурсы Россия, каза­лось, никогда их не растратит. Жизнь во имя будущего захваты­вала. Реализация огромных планов в перспективе должна была привести к изобилию и всеобщему благополучию. Сиюминутные и каждодневные потери и растраты не рассматривались как ущерб природе, человеку, государству. Специальных исследова­ний экологического направления велось недостаточно. Утрачен­ное забывалось и, казалось, навсегда.

Стремительная жизнь города — всегда со знаком «плюс» для «новых горожан», которых в нем было большинство, звала на реализацию народно-хозяйственных планов. Медленная жизнь деревни, где все перемены происходили перед глазами и окнами домов, смогла в памяти поколений зафиксировать катастрофу превращений для многих территорий, как и для нечерноземного региона, для которого экологи применили термин «Северный Чернобыль».

В 1990-е годы впервые в российских деревнях было проведено уникальное российско-британское социологическое исследова­ние, где были записаны по памяти жителей истории селений и истории семей. Оно было предпринято на Севере — в Архангель­ской и Вологодской, в Черноземье — Тамбовской и Белгород­ской, на Юге - Волгоградской, в Сибири - Новосибирской области и Алтайском крае, в Белоруссии — Минской и Могилевской областях и в Прибалтике — Калининградской области. Одним из направлений обследования был выдвинут экологиче­ский аспект: освоенность пространства (вода, земля, лес, живот­ный мир), соотношение экологии и религии, экологические тра­диции, региональная экология, экологи — чиновники и местные любители природы - «чудаки» - как их называли крестьяне, эко­логия в пригородных и периферийных селах, экологические бед­ствия, экология и здоровье сельских жителей.

Крестьяне сохранили в памяти многие преобразования аграр­ной сферы и пронесли через всю жизнь любовь к своей малой Родине, Желание ее защитить и помочь ей возродиться.

Экологическая история российских сел XX в. может быть подразделена в той мере, в какой это позволяют сделать материа­лы проекта, на три примерно равных по продолжительности пе­риода. Первый из них, который условно можно назвать –«старым» или «общинно-единоличным», продолжался до начала коллекти­визации, второй - «новый» - с начала коллективизации до конца 1950-х — начала 1960-х годов и, наконец, третий, или «современ­ный», берет свое начало с ) 960-х годов.

Каждый из этих периодов имел свои особенности и отличи­тельные черты: переход от старого периода природопользования к новому связан со сменой организационной модели хозяйство­вания, а переход от нового периода к современному совпал с при­ходом в село индустриализации с ее неизменными атрибутами — механизацией, электрификацией и химизацией.

Деревня — это человек и природа. Для того, чтобы обеспечить производство необходимых продуктов питания и отдых населе­ния, нужно по расчетам эколога А.Яблокова оставлять 30 % пло­щади в состоянии близком к естественному, а среди остающихся 70 % половина должна быть отведена на производство продуктов питания1.

Содержанием экологической истории следует признать посте­пенное разрушение экологического равновесия между крестьяна­ми и средой их жизнедеятельности. Очень часто это «отлучение» от природной среды носило вполне осознанный и целенаправ­ленный характер имело все признаки долговременной государ­ственной политики, которую можно назвать политикой «огосу­дарствления» природной среды. Разумеется, эта политика вовсе не ставила перед собой задачу раздувания экологического кризи­са. Этот кризис, скорее, явился ее побочным последствием.

Нерациональное варварское использование земли приводит к тому, что она перестает давать высокие урожаи и постепенно умирает. Во Владимирской области в 1980-е годы были проведе­ны почвенные исследования. По 12 хозяйствам Судогодского района балл почвенного плодородия не превышал 41. Земля ока­залась на грани истощения. Средний балл Судогодского района зарегистрирован на уровне 71, в лучшем районе Владимирской области — Юрьев-Польском - 75. Большинство земель Нечерно­земья не превышали отметку 402. Это один из результатов хозяй­ственной деятельности.

На самом деле, организаторы этой политики ставили перед собой другую, вполне прагматическую цель: снять те ограниче­ния для быстрого экономического роста, которые накладывались на него старой общинной моделью природопользования. Эта по­литика была целиком подчинена «внешним» для крестьянского мира целям и не контролировалась на уровне села. Она была и остается в крестьянских рассказах разновидностью стихийного бедствия, ниспосланного свыше, которое нельзя было предотвра­тить раньше и которому нельзя ничего противопоставить и по сей день: «Жизнь виновата» (Красная Речка. Саратовская область).

Здесь корни глубокого пессимизма крестьянского взгляда на современную экологическую ситуацию в селе, хотя, безусловно, эти высказывания, выдержанные «в черных красках», очень час­то отражают стремление выступить в качестве «голоса» всех кре­стьян, пожаловаться «за все село», поскольку, как известно кре­стьянам из собственного опыта, только преувеличение может за­ставить власть обратить внимание на их проблемы.

По сравнению с концом 1980-х — началом 1990-х годов эколо­гическая ситуация доколхозной деревни кажется крестьянству эталонной. Для них это своеобразный «золотой век» гармонии с природой. Разумеется, это сравнение могут провести только кре­стьяне старшего поколения. Особенно наглядно эта тяга к сопос­тавлениям проявляется в тех селах, которые сильнее других за­тронуты экологическим кризисом — в Плотникове и Александровке в Сибири, Лоху — Поволжье, Новом Селе — Белоруссии, Атамановке — на Юге. Конечно, к этим высказываниям нельзя относиться некритически, но, тем не менее, из рассказов о том времени остается ощущение стабильности, устойчивости, своеоб­разного экологического равновесия. Поддержание этого равновесия требовало особой организации общинного природопользова­ния, специальных природоохранительных институций, сложных правил экологического поведения, освещенных традицией и ос­нованных на религиозных морально-этических принципах.

Одной из важных особенностей этого периода было существо­вание понятия «своей», общинной земли, пашни, леса, пастбища, воды, деревенских улиц, дорог, мостов, изгородей, колодцев, ко­торых следует содержать в порядке, обихаживать и беречь. Этот список включает не только природные, но и хозяйственные объ­екты потому, что они не «конфликтовали» между собой, а допол­няли друг друга. Именно поэтому проблемы землепользования и освоенности территории для крестьян во многом сродни пробле­мам экологии и соседствуют друг с другом в их высказываниях и оценках.

Посмотрим глазами крестьян на доколхозное село в целом: «До коллективизации отношения человека и природы строи­лись на основе единоличного хозяйствования. Крестьяне сами осуществляли все работы на земле и в лесу. Реки использова­лись как естественные средства сообщения, источники чистой воды и рыболовецкие угодья. Пахота и сенокосы были основны­ми источниками существования. Лес был источником ценной древесины, дичи и пушного зверя. Было широко распространено строительство домов и бань из бруса http://www.kda-stroy.ru/. На земле всю работу регули­ровала община. Размеры сельскохозяйственной деятельности ограничивались возможностями и потребностями. Потребности определялись в основном размерами семьи. Рынка сельскохо­зяйственных продуктов не существовало. Возможности опреде­лялись природными условиями Северного края» (Кобелево, Архангельская область).

С настороженностью и неизменным прагматизмом крестьяне встречают приход машин в село, задавая себе вопрос: «Лучше ли это новое?», не обращая внимания на кредо всех прогрессистов: «Новое — всегда лучше». Именно этот крестьянский консерва­тизм и вынудил власти насильно навязывать селу новые стерео­типы отношения к природе:

«Купив для своего имения трактор, графиня Панина спросила у своих крестьян, хороша ли эта машина? - Да, хорошая, ответи­ли они, только на волах пахать лучше, а трактор — коптит, землю давит» (Викторополь, Белгородская область).

Огромную ценность в глазах крестьян представлял лес. «Лес был богат ягодами: брусникой, голубикой, черникой, клюквой, морошкой, малиной. Их собирали и заготавливали на зиму боч­ками. Сбор грибов для засолки был прост. Ехали в лес телегой и привозили ее полную грибов. Использование леса было строго регламентировано. Существовали государственное привила ле­сопользования, которые крестьянами соблюдались, а лесничими с объездчиками контролировались. Лес вырубался только зре­лый, выборочно. По воспоминаниям Богдановой, в деревне осу­дили паренька, просто так стукнувшего по дереву топором. Охот­ничьи угодья в лесу были свои у каждого охотника. Каждый охо­тился «на своих местах» (Кобелево, Архангельская область).

Освоенность пространства напрямую связана с экологией, от­ражая ее важнейший аспект - присутствие в культурном ланд­шафте человека. «Раньше в селе жило много народу, за природой следили, не давали ей дичать. Теперь — людей в селе нет, хозяев нет, и природа сама себя обихаживает и ремонтирует. Для кре­стьянских хозяйственных потребностей это плохо, неудобно и даже опасно.

Окружающая среда осваивалась с оказией. Оказия — это ко­гда человек, делая серьезное и нужное дело, оказывается в мес­тах, которые ему интересны и от которых можно получить ка­кую-то хозяйственную и реакреационную пользу. Сейчас этих оказий почти не осталось. Только в сенокос ходят по лесам (Красная Речка, Саратовская область).

С теплотой, заботой и любовью относились крестьяне к жи­вотному миру. «Река Белая Натопа в начале XX века имела 10-18 метров ширины, а во время паводков затапливала пойму, становясь полкилометра шириной. В этот период на Плывущие льдины, спасаясь от воды, выходили бобры, выдры, зайцы. Никто их не тревожил. Бобры жили целыми семьями, перегораживали узкие места реки, строили свои хатки на берегах и не боялись че­ловека. Много было и диких уток — они гнездились везде, сюда перелетали целые стаи. Много водилось рыбы — щука, голавль, окунь, плотва, налим» (Новое Село, Могилевская область, Бело­руссия).

Территория деревни регулярно очищалась от мусора , чистоту улиц поддерживали всем миром. «Отец Владимир перед празд­ником обходил все улицы, заходил в дома. Все старались навести порядок, убрать у дома. Мусора не было. Считалось наказанием, если священник пристыдит за беспорядок» (Рыбное, Тамбовская область).

Проведение форсированной коллективизации в конце 1920-х — начале 1930-х годов обещало крестьянам всеобщее материальное процветание и достаток, если не изобилие. Социализм дол­жен был «покорить» природу и использовать ее в своих интере­сах. Интересы прогресса обязывали снять противоречия между средой «как она есть», и какой она «должна быть». Именно поэтому на протяжении всего советского периода понятие «поко­рение природы» играет столь важную роль в официальной идеологии.

После начала коллективизации в селе стали быстро изменять­ся формы и принципы организации всей крестьянской жизни, включая и ее природоохранительную сторону. Они коренным об­разом отличались от старых, общинно-единоличных. Деревня стала жестко управляться сверху: все показатели объемов выпус­ка сельскохозяйственной продукции вышли из-под контроля об­щины. Поскольку разверстка планов проводилась по отраслево­му, министерскому принципу, отдельные аспекты природополь­зования попали в руки разных ведомств и единая экологическая политика по отношению к конкретной территории, проводимая когда-то самой общиной, отошла в прошлое. Вместо прежнего хозяина всех сельских угодий — схода, появился колхоз, а вслед за ним и различные отраслевые организации — лесные, сельско­хозяйственные, землеустроительные, рыбопромысловые, охотни­чьи, которые взяли на себя большую часть всех старообщинных природоохранных функций.

Хотя смена моделей природопользования была достаточно медленной и растянулась на несколько десятилетий и традиции оставались на селе еще довольно долго, постепенно они все более угасали, казались новому поколению отжившими, ненужными или даже вредными, мешающими властям. Этот процесс был бы более медленным, если бы не война, научившая пренебрежению природными ресурсами, оправдывавшая их мобилизацию для нужд фронта или местного гражданского населения, лишенного прежних государственных источников снабжения продуктами и топливом.

Начавшийся в послевоенное время миграционный отток из сел за 1946-1953 гг. - 10 млн человек — привел к тому, что окра­инные деревни постепенно обезлюдили, возникла необходимость укрупнения хозяйств, управляющие органы которых переноси­лись в районные и областные центры3. Ведомства, монополизи­ровавшие управление природными ресурсами, удалились от кон­кретных территорий и могли сочинять самые фантастические планы «великого преобразования природы», не будучи связан­ными контролем со стороны сельского населения.

Это касалось водных ресурсов:

«В 1950-е годы за речкой Теплой еще следили: заплетали бе­рега лозняком, не валили бытовой мусор. За этим наблюдал председатель сельсовета. Русло реки регулярно очищалось и до появления водопровода в 1950-х годах из нее брали воду. В окрестностях существовало несколько знаменитых степных колодцев. За ними тоже следили — каждый день вычерпывали из них воду» (Тепловка, Саратовская область).

«Еще в 1950-е годы на реке Сиговке стояла мельница. Шлюзы регулировали уровень воды. Плотину регулярно чистили до 1950-х. И дно озера тоже. Косили тресту, все берега были чистые. Коров загоняли в воду, и они всю осоку съедали» (Сиговка, Твер­ская область).

«До войны на Волге водилось много рыбы. Воду из peки пода­вали в чайных. Но после создания Иваньковского водохранили­ща скорость течения упала и вода не очищается» (Городня, Твер­ская область).

Земельного фонда:

«А тут, вот как колхоз наступил, - и все!.. Все сразу помрачи­лось: обрабатывали все вместе — не то было! Не то! Рай тут был!»(Красная Речка, Саратовская область). Лесных угодий:

«Ухудшение положения с лесом началось в послевоенные годы, когда столетние дубы были выпилены военнопленными и вывезены. Позднее лес добивали вывозом на тракторах. Уродова­ли лесной подрост, создавали искусственные просеки. Сейчас ухо­да за лесом нет. До войны и в 1950-60-е годы все участвовали в уходе. Лесник ежегодно приглашал на «чистку чащобы». Одно­временно лес делили по дворам» (Тепловка, Саратовская область).

Животного мира:

«В 40-е годы рыбы было много. Ловили и на Сиге, и на Сели­гере. Продавали на санях по всей округе, даже в Селижарове. Ели сами много. Готовили на зиму по 2-3 бочки соленой рыбы. Тогда разрешали ловить вдоль озера» (Сиговка, Тверская область).

Мусора:

«Деревня изменилась мало, но раньше было очень чисто, ма­шин было совсем мало, дорогу перед домом убирали. Сейчас это­го нет, хотя дорогу немного подсыпали. Но, вообще, многое оста­лось, как всегда было» (Свищево. Тверская область).

Если в 1930-е годы были заложены важнейшие предпосылки экологического кризиса — идеологическая и организационно-хо­зяйственная, то с начала 1960-х годов, с приходом машинной ци­вилизации, добавились еще и безграничные технические возмож­ности для претворения в жизнь самых смелых планов «покорения природы». Уже через несколько десятилетий последствия такой политики проявили себя в полной мере.

Всю местную экологическую политику стали определять ру­ководители сельскохозяйственных производств и специализированных служб. В своей работе они руководствовались собствен­ным идеалом культурного сельского ландшафта. Основными его компонентами должны были стать: спелый суходольный лес, пригодный для сплошной рубки (крестьяне саратовского села Лох не случайно называют его «безобразным»); искусственный пруд с рыбой, которую можно ловить голыми руками, просто спустив воду; однообразные ровные поля под зерновые без ручь­ев, речек, оврагов, балок, холмов. Вместе с увеличением числа ве­домств (теперь к ним добавились военные, строители, связисты, энергетики, транспортники, газовики, нефтяники, агрохимики) и отсутствием каких-либо юридических ограничений у всех этих организаций, появились мощные рычаги воздействия на приро­ду, которые решительно превзошли все, что было известно ранее, даже с учетом уже привычной практики «война все спишет». Эти рычаги были вызваны к жизни проведением общегосударствен­ных программ по механизации, электрификации, химизации и индустриализации сельскохозяйственного производства. В селе появились мощные тракторы, экскаваторы, автомобили, самоле­ты сельхозавиации, комбайны, строительная техника, бензин, минеральные и синтетические удобрения, пестициды. Примене­нием этих средств руководили городские конторы, склонные к выработке абстрактных «кампанейских» планов с упором на ко­личественные критерии.

Продолжающаяся быстрыми темпами депопуляция сел, осо­бенно северных, нечерноземных и белорусских, вызвала всеобщее запустение, прекращение всякого надзора за природой, уменьше­ние площади пашни и вообще всех сельскохозяйственных угодий, одичание природы и падение освоенности территории.

За 1960-1989 гг. сельское население страны сократилось на 10%, а Нечерноземья — на 42%. Во многих областях Нечерно­земной полосы за эти годы число жителей уменьшилось вдвое и больше. Так, в Кировской области к 1990 г. осталось 41 % от чис­ла жителей 1959 г., в Псковской - 45, в Костромской и Ярослав­ской - 46, в Калининской и Смоленской - 47, в Горьковской -49, Новгородской - 50 %".

Еще хуже пришлось тем селам, которые были выбраны точка­ми роста, сочтены чиновниками перспективными для инвести­ций или оказались вблизи от крупных, быстро растущих городов. Их территория стала ареной конкуренции, местом столкновения взаимоисключающих друг друга видов землепользования; рек­реационного, сельскохозяйственного, промышленного, транс­портного. Бесконтрольное нашествие горожан, руководствую­щихся, как и прежде прадеды, нормами обычного права (тем, к чему не приложены руки и не принадлежащим никому может пользоваться любой желающий), вконец разорили леса., ягодные, грибные, речные угодья пригородных сел.

В СССР вся земля, вода, леса, минеральные и природные ре­сурсы предоставлялись природопользователям по существу бес­платно. Последствия оказались вполне предсказуемыми для эко­номики и экологии.

Культ индустриализма породил настойчивые попытки вне­дрить индустриальные принципы организации в сельскохозяйст­венное производство: в селе появились огромные животноводче­ские комплексы, сбрасывающие столько же стоков, как средний по размерам жилой поселок, а также сельские агрогорода, во­бравшие в себя все недостатки примитивно понятого городского образа жизни. Перестав быть в полном смысле этого слова села­ми, они не обзавелись и службой уборки и захоронения отходов, организация которой была в 1960-е годы сочтена для агрогородов нерентабельной.

Крестьяне не могли справиться с этой неуправляемой стихи­ей. Старые способы защиты своих интересов были забыты, да и сами сельские общины оказались разделенными на местных и приезжих, сельскую элиту и рядовых колхозников, старых и мо­лодых селян, недавних горожан и дачников. Все они имеют раз­ные представления о территории, о своих потребностях и о мо­ральности тех или иных способов природопользования. В этих условиях они не стремятся, или им не удается выработать еди­ную согласованную политику и взять под контроль свою терри­торию, ориентируясь хотя бы на практику начала века, о которой у старожилов еще остались какие-то воспоминания. Успешных примеров такого воссоздания экологических традиций не было ни в одном из обследованных сел.

«Сейчас председатель колхоза занимает ту же территорию, что барин занимал. Думает только о картошке, молоке, мясе. Лес и река ему не нужны. Все брошено на произвол. Пьяницы на ма­шинах рубят деревья. Хворост гниет» (Рыбное, Тамбовская об­ласть).

« А ничье потому что. Может быть, я прав, или не прав, но потому, что нет хозяина, ничье. И начальники — им «до лампоч­ки», им план. Нарубить, например, столько-то. Нарубили и отчи­тались наверх, а вывезли его или нет, дошел ли он, попал ли на лесозавод — их уже не касается. И вот везде так, а теперь тем бо­лее. Вообще нет никакого хозяина, никакого. Никому нечего не надо. И лес сплошняком рубят, а тогда были клинья: какое дере­во срубить, а какое оставить» (Свищево, Тверская область).

Резко обострились проблемы с водными ресурсами и даже с питьевой водой:

«Питьевая вода теперь - важная проблема. Много заболева­ний желчекаменной болезнью. Очень большая засоленность, много солей, железа, кальция. Воды засолены в три-четыре раза больше нормы. Вода не фторируется — отсюда поражения зу­бов. Водопровода нет, потому что он стоил бы очень дорого. Вода ужасная. После кипячения в чайнике остается полсанти­метра ржавчины. Титаны выдерживают три месяца» (Александровка, Алтайский край).

«Последние 10-15 лет с деревенскими речками беда — Сокол­ка и Суходолка превратились в пересыхающие ручейки, отрав­ленные выбросами с животноводческих комплексов и Нового по­селка. В конце 1950-х в речках исчезла рыба. Заилились родники по берегам рек. Не стало источников чистой питьевой воды. По­следние 10-15 лет питьевую воду получают из двух артезиан­ских скважин, в жаркий период воды не хватает — она вся идет на полив» (Лох, Саратовская область).

Строительство гидроузлов и создание огромных водохрани­лищ в краткие временные сроки приводило практически во всех близлежащих окрестностях к нарушению экологического равно­весия. Помимо затопления значительных территорий, сселения жителей из этих деревень, совершенно бесхозяйственно и без­нравственно обходились с природными богатствами, оставляе­мым жильем, памятниками национальной культуры. Примеров этому достаточно. С болью воспринимали местные жители тако­го рода перемены, и не обладая государственной властью, рассу­ждали и действовали вполне по-государственному.

В Вологод­ский облисполком в 1967 г. пришло полное тревоги письмо от жителя д. Суда Череповецкого района Тарасова: «В сентябре 1966 года мне пришлось проезжать по Волго-Балтийскому кана­лу от гор. Череповца до Вытегры и обратно. Судя по рекламе в местной печати, я считал, что такое путешествие в период отпус­ка принесет мне удовольствие... но увы! Как только проезжаешь шлюз Шекснинского гидроузла и там начинается наибольший разлив Череповецкого водохранилища, по обе стороны фарвате­ра открываются взору тысячи гектаров мертвого, посохшего строевого леса, залитого водой до самого Белого озера. ...Меня просто поражает такая грандиозная бесхозяйственность. Загу­бить столько леса, причем леса зрелого, ценных пород, это пре­ступление... Такое зрелище тянется от Шекснинского гидроузла до Анненского моста, за исключением Белого озера, а это состав­ляет расстояние около 200 км по каналу, а какая будет площадь?

Площадь загубленного леса. Если лесные пожары мы называем бедствием, так как же назовем такое явление, как описано выше? Явление, которое создано самими - чуть ли не умышленно. По внешнему грубому определению не специалиста, стоимость уничтоженного леса наверняка превышает стоимость строитель­ства всего канала... Наверняка многие руководители строитель­ства канала, по вине которых произошли такие убытки от порчи леса, по окончании строительства получили награды и ордена.

...Как же можно отдыхать, проезжая мимо таких безобразий на каждом шагу, нет, тут не отдых, тут выдержат нервы только у того, кто это сделал. Я после этой поездки заболел и лежал в больнице три недели». Далее в письме следует предложение «ре­шительно начать заготовку погибшего, но еще не совсем пропав­шего леса в зимнее время, т.к. летом эти места вновь затопляют­ся»5. Хозяйственная инициатива, желание и умение обустроить, организовать деревенскую жизнь, сделать все по справедливости заставляли селян действовать.

Земельный фонд за счет широкого применения химических удобрений и использования тяжелой сельскохозяйственной техники заметно ухудшился: «Эрозия идет полным ходом — растут овраги, рытвины, промоины. В почве уменьшается содер­жание калия и фосфора. Мелиорация пользы не принесла. Тя­желая техника уплотняет почву» (Плотниково, Новосибирская область).

Улучшению плодородия сельскохозяйственных угодий спо­собствует сбалансированное внесение в почву органических и минеральных удобрений. По расчетам Всесоюзного научно-ис­следовательского института удобрений и агропочвоведения на 1 руб., затраченный на применение минеральных удобрений в оп­тимальных дозах и в лучшие для каждой зоны сроки, обеспечива­лось 3 руб. чистого дохода. По данным агрохимических обследо­ваний 86% пахотных посевов в 1974 г. в СССР было недостаточно обеспечено фосфором, в том числе 54,7% почв имели очень низкую обеспеченность6. Низкое содержание фосфора в почве свидетельствуют о низком уровне ее плодородия.

В Нечерноземье 62,3% пахотных почв отнесены были к кате­гории земель с очень низким и низким содержанием фосфора, 37,3 % - к той же категории по содержанию калия. Для повыше­ния плодородия почв в них вносили органические (навоз, торф) и минеральные удобрения (азотные, фосфорные, калийные;)7.

Эффективность применения минеральных и органических удобрений зависит прежде всего от проведения известкования кислых почв. В Нечерноземье их насчитывалось 32 млн га. Свыше 80% пахотных земель региона нуждались в известковании. Вместе с тем проводилось оно в недостаточных объемах. Прежде всего это было связано с недостатком известковых материалов и средств механизации по их транспортировке и внесению8. Это ухудшало состояние почвы, снижало ее плодородие.

Постепенно оскудели лесные угодья, многие исчезли: «Сейчас леса засорены буреломом и кустарником. Лес сохнет, особенно дубовый (старики объясняют это тем, что он не чищен). Моло­дой подрост меняет густоту леса, из-за чего гибнут взрослые де­ревья» (Красная Речка, Саратовская область).

«Лесные угодья оскудели. Ягод мало. Грибов тоже. Желез­ная дорога Архангельск-Карпогоры вызывает летом и осенью поток охотников за ягодами и грибами из Архангельска и Се­веродвинска. Разнотравье оскудело. Нет трав, которые состав­ляли богатство зеленых кормов. Лес не сплавлялся морем только последние три года, а везут на станцию автомашинами. В лесу ведется сплошная вырубка» (Кобелево, Архангельская область).

«В 70-х годах была кампания по заготовке елочной хвои, из которой делали корма. В основном этим занимались городские, а они рубили ветки, снимали хвою и потом остальное бросали» (Сиговка, Тверская область).

Население деревень разъехалось, оставшиеся, в основном, ста­рики, не могли рационально использовать пашню, выпасы для скота. Они старались приспособить природу под свои нужды, что приводило к еще большему запустению дальних угодий, сниже­нию освоенности полей, пастбищ. Они зарастали кустарником, выходили из сельхозоборота.

«Освоенность пространства падает. Запускаются поля, меж­колхозные поскотины используются слабо. Скот уже не гонят на выпас в верховья реки Покшеньги. На сенокосных угодьях начи­нают пасти. В ближайшем лесу мелкие поля вдоль дорог не обра­батываются и они поросли лесом» (Кобелево, Архангельская об­ласть).

Во второй половине 1980-х годов в России в сельской мест­ности пустовало 490 тыс. жилых домов, а общая площадь не­возделанных земель при таких домах достигала 200 тыс. га. Проблема была настолько остра и очевидна, что в июле 1987 г. было принято правительственное постановление «Об исполь­зовании пустующих жилых домов и приусадебных участков, находящихся в сельской местности». Для восстановления ба­ланса использования земель за 1958-1983 гг. только в Москов­ской области под рекреацию было отведено 25 тыс. га новых 222 земель, из этого массива почти 10 тыс. га — сельскохозяйствен­ные земли.

Горожане энергично начали приобретать деревенские дома. Иногда соотношение постоянно живущих и приезжавших на лето составляло: один к трем. Так было в глубинке Новгород­ской и Калининской областей. Местные жители отнеслись к этому благосклонно: «Пусть уж лучше кому-нибудь достанется обветшалое жилье, чем никому». Официально это было призна­но как один из путей сохранения жилого фонда сельской глу­бинки9. Ведь только в 1960-1970-е годы исчезло около одной трети сельских поселений Нечерноземья, что составило около 60 тыс. деревень, площадь пашни с 1930-х годов сократилась на 10%, а сенокосов, пастбищ - почти в 2 раза10. В Псковской об­ласти насчитывалось 18 тыс. домов, покинутых своими жителя­ми. При них пустовало более 15 тыс. га плодородной земли, в том числе огородной. В Калининской области в 1988 г. было 14 тыс. пустующих домов. За 1970-1980-е годы сельское насе­ление уменьшилось здесь с 834 тыс. человек до 483 тыс., или почти наполовину. За 15 лет площадь сельхозугодий сократи­лась на 16%". В Новгородской области в течение столетия дей­ствовала жесткая закономерность: уменьшение населения на 1 % всегда вело к потере 1,1 % угодий12.

Причин обнищания, вымирания, обезлюдения деревни Рос­сии много. Как только в 1960-е годы были ослаблены ограниче­ния в передвижении крестьянства, его поток в город увеличил­ся. Новый толчок миграции из села был дан ограничениями и ущемлениями на рубеже 1950-1960-х годов личного подворья сельских жителей, в том числе на крупный рогатый скот, уреза­нием приусадебных участков, налогами на скот, посадка. Свою роль сыграла политика, проводившаяся в 1970-е годы по укруп­нению сельских поселений, концентрации селян в крупных де­ревнях и селах и ликвидация «неперспективных» деревень. Ли­шенные стимулов к труду, с разрушенным жизненным укладом, деревенские жители предпочитали в своем большинстве уез­жать не в большие поселки, а в город. Целые регионы России пустели, особенно в Нечерноземье. Экологическая ситуация ухудшалась.

Многие деревни исчезли, оставшиеся менялись. Неизменными оставались высокие сельскохозяйственные рубежи, которые деревенские жители должны были взять. Из-за отсутствия ме­ханизаторов простаивала техника, дефицит рабочих в полеводстве приводил к нарушению агротехнических сроков, но выход находили в интенсификации труда сельских жителей и активном привлечении возможных и ненужных средств для повыше­ния урожая, в частности, в борьбе с сорняками колхозы и совхо­зы широко применяли высокоэффективные гербициды. Для их распыления применялась авиация. В 1960-е годы в Раменском, Одинцовском и Наро-Фоминском районах Московской области использовалась авиация для разбрасывания ядохимикатов, гер­бицидов на площади в 4 тыс. га. Часто эти мероприятия не дос­тигали поставленной цели, а наоборот наносили непоправимый вред. Из Московской области писали в «Сельскую жизнь» (с. Былино, Загорский район, 1965 г.); «Недавно с самолета опыля­ли лес ядохимикатами. Воздух весь был отравлен, дышать не­чем. У жителей в огородах все растения пожгли, овощи и карто­фель сохнут. Прилегающие пастбища отравлены, скот туда го­нять запретили. Водоемы тоже отравлены. Горох на площади 20 га полег и завял, 5 га свеклы в селе Садовникове погибло. Сейчас пора заготовки сена и мы боимся, что этим кормом отра­вим скот зимой»13.

Ядохимикаты применялись для опрыскивания кустарников и мелколесья с целью дальнейшего расширения пахотных уго­дий. Но нередко некомпетентность и халатность приводили к тому, что после обработки ущерб, наносимый окружающей сре­де, намного превышал перспективы развития сельскохозяйст­венных пахотных земель.

Бесконтрольное применение «химии» и браконьерство унич­тожало животный мир:

«Из зверей ничего не осталось. Войсковая часть заняла 240 гек­таров, лучшие ягодники. Процветает браконьерство, у лесников ружей нет. Рыбы уничтожено много. Завели карпа, за ним стали приезжать из города со взрывчаткой» (Плотниково, Новосибир­ская область).

«Птиц весной не слышно — потравили с самолета» (Покрово-Марфино, Тамбовская область).

Сельские жители с возмущением реагировали на агрохимиче­ские мероприятия сельскохозяйственных органов и не будучи в силах противостоять этим мерам, они обращались в центральные органы с надеждой на помощь. «Сейчас повсеместно совхозы и колхозы увеличивают пахотную площадь за счет уничтожения кустарников, - писали в 1965 г. жители поселка Леоново Вязем­ского района Смоленской области в газету «Сельская жизнь». Опрыскивают заросшие луга ядохимикатами. При этом гибнут лоси и другие звери и птицы. Нельзя без содрогания и возмуще­ния смотреть на огромные туши отравленных лосей и лосят, раз­лагаясь, они заполняют воздух зловонием. Нередко во время химической обработки поднимается ветер, тогда ядовитое облако устремляется на населенные пункты. В одном из совхозов района, погибло стадо телят-молодняка, а в другой раз — было уничтоже­но 200 га луга»14.

Сельские жители активно вставали на защиту своего края. Селивановское общество охотников и рыболовов Владимировской области в 1965 г. в газете «Сельская жизнь» выступило с инициативой: «В нашем районе намечено опрыскивание кустар­ников, растущих на лугах. Ядохимикаты завезены. А почему бы не разрешить колхозникам и рабочим совхоза вырубить эти за­росли. Химикатами будут повреждены не одни кусты, а все жи­вое. Наше Селивановское общество охотников и рыболовов проводило очень большие биотехнические мероприятия, садило лес на всех водоемах, делало подкормки для лосей. А лосей у нас очень много. Сейчас вывешивают объявления по всем де­ревням о том, чтобы не пасти скот, не ходить по ягоды и грибы, не выпускать пчел»15.

Загрязняло окружающую среду отсутствие организованного вывоза или утилизации мусора: «Всю балку заполонили. И сы­пали бы в одну кучу. Травку последнюю засыпаете. Последую­щие — рядом валят и свалка расползается. Перегной, наоборот, поедает траву, ей не пробиться. От садов остались садики, у до­мов растет по нескольку деревьев» (Атамановка, Волгоградская область).

Мощным и действенным оружием в борьбе за сохранение ок­ружающей среды явилась пресса. Сельские жители активно этим пользовались. Наибольший резонанс приобретала ситуа­ция, если обращались в центральные печатные органы. Письмо публиковалось, местное начальство было вынуждено реагиро­вать. Из степного совхоза «Труд» Гиочинского района Красно­дарского края в 1975 г. в журнал «Крестьянка» пришло письмо от жителей: «Местность совхоза равнинная. Есть здесь единст­венный лесок с поэтическим названием «Улька». Но был он ка­кой-то патриархальный, несовременный. Побывали здесь мест­ные руководители, посмотрели - ну никак не вписывается в ок­ружающий аграрно-индустриальный пейзаж! Сейчас он уже вписался. В леске устроена огромная свалка мусора». Вмеша­тельство прессы сохранило этот уголок природы16.

Помимо общего ухудшения экологического фона во всех об­следованных районах, материалы позволили выявить несколько сел, которые уже перешли своеобразную черту, отделяющую не­благоприятную экологическую ситуацию от экологического кри­зиса или даже катастрофы. Такие села, как правило, находятся вблизи от крупного города (Плотникове, Новосибирская область), в зоне влияния военных полигонов и космодромов (Алек­сандровка, Алтайский край и Кобелево, Архангельская область), особенно сильно пострадали от общегосударственных программ мелиорации и химизации (Новое Село, Могилевская область, Белоруссия; Александровка, Алтайский край).

«От ежегодной химической прополки ядохимикатами поги­бают птенцы, выводки зайчат, гибнут насекомые, страдают де­ревья. В 1987-1988 гг. велась химическая прополка льна за ого­родами. В результате погибла молодая лесопосадка на склонах урочища Рябиновец. Погибло много пчелосемей на пасеках. И такие химпрополки устраиваются каждый год. Вносят так мно­го минеральных удобрений, что на полях уже есть 3-4 окаме­невших бугра. Они образовались 5-6 лет тому назад из-за того, что их не успели вывезти» (Новое Село, Могилевская область, Белоруссия).

*На станции Обозерская находится космодром. В 1991 году по рекам текла желтая пленка. Хвоя вся пожелтела. В 1992 году лес был поражен ржавичной болезнью. В 1992 году черемуха была поражена странной болезнью — черными наростами. Чер­ничник побелел» (Кобелево, Архангельская область).

«Когда на Семипалатинском полигоне взрывы — либо зимой выпадает мокрый снег, либо летом сильная гроза, после очеред­ного дождя все желтеет, в огородах все гибнет. От Семипала­тинского полигона нам вред не меньше, чем Казахстану, ибо ветра дуют в нашу сторону. Отсюда радиоактивные заражения. Близость Байконура тоже опасна. Вся вторая ступень космиче­ских кораблей падает над Алтаем. Точка проникновения из атмосферы в ионосферу находится над Алтаем. Из этой пробки — радиоактивные излучения. Ученые установили, что радиоактив­ный фон на Алтае выше, чем в Чернобыле» {Александровка, Ал­тайский край).

По данным научных исследований Минздрава СССР за 1990 г., состояние здоровья женщин, частота осложнений бере­менности и родов находится в прямой зависимости от условий труда и окружающей среды.

Для СССР характерен высокий уровень занятости женщин: в конце 1980-х годов около 90 % женщин трудоспособного возраста работали или учились. Это был один из самых высоких показате­лей в мире. Участие большинства женщин в общественном про­изводстве в условиях исторически сложившегося закрепления за ними основных функций по ведению домашнего хозяйства, ухо­ду за детьми и их воспитанию при недостаточном развитии сферы услуг привело к тому, что работающие женщины имели чрез­мерную трудовую нагрузку, которая негативно сказывалась на всех сферах жизнедеятельности. Положение усугублялось небла­гоприятной экологической ситуацией. Наиболее вреднее усло­вия труда в текстильной, химической, нефтехимической и нефте­перерабатывающей промышленности, причем от половины до двух третей работников этих отраслей — женщины.

Согласно данным обследования условий труда и быта жен­щин за 1990 г., свыше четверти опрошенных оценили условия труда как неудовлетворительные, из числа рабочих - 39%, слу­жащих- 14%, колхозниц--35%".

Более пятой части опрошенных работающих и неработающих женщин (1990 г.) отметили, что имели заболевания, связанные с работой. Выше чем в среднем по стране доля таких женщин в России — четверть. С возрастом увеличивается доля женщин, указавших на наличие заболеваний, связанных с работой: если от 24 до 27 лет их было 13,2 %, от 30 до 40-20,4 %, то в предпенсион­ном возрасте — около трети18.

От 50 до 70% беременных женщин имели различные патоло­гические изменения. Из 4,7 млн беременных, наблюдавшихся в лечебно-профилактических учреждениях системы Минздрава СССР в 1989 г., 682,2 тыс. (14,8%) имели анемию, 366,2 тыс. (8,1%)- поздний токсикоз, 184,2 тыс. (3,9%) - болезни почек, 173,8 тыс. (3,7%) - болезни сердечно-сосудистой системы19. Только 52,9 % родов протекали без отклонений от нормы. Более половины родившихся детей имели различные отклонения в со­стоянии здоровья. Наиболее серьезные отклонения во время бе­ременности зафиксированы у работниц машинно-агрономиче­ского производства, химических предприятий, ткачих и станоч­ниц. Проживание вблизи вредных производств Негативно влияло на здоровье: в районе Новолипецкого металлургическо­го комбината угроза прерывания беременности возрастала в 3 раза, частота выкидышей - в 2,5 раза, младенческой смертно­сти — на 78%. В аграрном секторе наиболее неблагоприятная ситуация в тепличном хозяйстве и табаководстве. У тепличниц процент осложнений беременности — свыше 80 %, младенческая смертность в семьях табаководов в 1,5 раза выше. В целом пока­затели материнской и младенческой смертности в сельской ме­стности выше, чем в городе: жительницы села среди умерших составляли 54-57%, на селе младенческая смертность на 40-50% выше, чем в городах.

Страдала природа, страдали люди. Рассказывают Медицин­ские работники Алтайского края: «Год назад из поселка Малиневский к нам поступили дети голубого цвета. На вид — глубоко декомпенсированный сердечный больной, вялый, слабый, легкие расширены. Другие дети сероватого цвета могли и не обратиться. Мы отвергли реакцию на медикаменты. Заболевание носило явно инфекционно-аллергический характер, то есть было связа­но с экологией. И это действительно так. В поселке Малинов­ском — ад кромешный: «Селъхозхимия» - это удобрения, а сле­довательно, вода; битумные базы там; элеватор — это пылевой и растительно-пылевой фактор; роза ветров совпадает со свалкой; железная дорога — проходящие составы с цементом и щебнем, разгрузочная база на три района; нет зеленого пояса. То есть, это зона экологически неблагоприятная. У них большая патология почек. И вот появились эти «голубые» дети. Думаете, кто-то это­му придал серьезное значение?».

Труд женщин в сельском хозяйстве связан с экологически неблагоприятными факторами: минеральные удобрения, ядохи­микаты, пестициды. Выборочные обследования Минздрава СССР за 1990 г. показали: среди опрошенных женщин из числа работников сельского хозяйства более двух третей оценили ус­ловия своего труда как тяжелые и очень тяжелые, каждая чет­вертая — как утомительные и однообразные, 5 % - вредные и очень вредные20.

Экологическую ситуацию своего края сельские жители, по­страдавшие от аграрных и военных экспериментов, оценивают крайне пессимистично:

«Стало совсем плохо. Еще больше грязнят. Техники стало больше, кочегарка. Солярку разливают везде. Пробовали даже трактора и комбайны на озере мыть. Разве это допустимо? С фермы вся навозная жижа в озеро течет. А ведь там рыба. Фер­ма не обвалована. Насосы качают. Озера пересохли. Раньше выйдешь — чистый воздух. А сейчас выйдешь утром — дымка стоит. А Семипалатинский полигон, а Байконур? Ведь все на­прямую к нам идет. Иной раз дождя ждем, ждем... А он радиаци­онный, зеленый выпадает, потом все живое желтеет и белеет. Раньше почву навозом удобряли. А сейчас навозят удобрения на поля, кучи набросают, накидают. Потом эти кучи размывают, скотина травится. А вносят как? Где густо, где пусто. Травы подкармливают нитратами. Скотина ест, а нам через молоко и мясо все передается. В конце села этих удобрений понавозили. Все выгорает на этих местах, даже травинка много лет не растет. А один раз сусликов с самолета травили, да еще над селом раз­вернулись. И вороны, и лисицы, и суслики подохли. А в дерев­не—и куры. А в 1978 году с самолета гербицидами пшеницу

обработали. Пшеница сохранилась, а листовые погибли» (Александровка, Алтайский край).

Крестьяне чаще и охотнее всего говорят об экологических проблемах своих сел, а не о своих успехах и мерах по сохране­нию экологического равновесия. Тем не менее можно найти много интересных примеров борьбы с деградацией окружающей среды. Обратим внимание на тех жителей села, которые призва­ны или на самом деле причастны к осуществлению этих мер, к проведению в жизнь политики по экологической безопасности деревенских обществ: это «экологи-чиновники» и «местные лю­бители природы».

В рассказах большинства крестьян традиционные взгляды на природопользование служат «точкой отсчета» для оценки со­временных экологических нарушений и просчетов. В истории семьи Воротниковых (Тепловка) подчеркивается то, что «пра­вильно» всегда ведет себя сельская община, неформальные группы односельчан, а «погано» и «безбожно» - посторонние для села люди — всякого рода «специалисты», например, как в данном случае — лесозаготовители и начальники:

«И лес... Он раньше никогда так похабно не вырубался. Во-первых, топор рубил. Пила... А сейчас все трактором валят. Мы раньше никогда не сажали лес, никогда. Рубишь — и остав­ляешь поросль, сразу. Вот, с руку ствол, - ты его не трогаешь. И в том же году, когда ты рубишь, здесь же, лес растет. Теперь, даль­ше, что вы делаете, гады. Вот спилили и трактором на тросе вы­таскиваете. Все уродуется, вся поросль.

И на охоту люди идут... Ружье шомпольское, все по закону. Набьет их зайцев, сколько надо. Ни за что не убьет самку... А по осени летят на юг, а по весне на север — гуси и прочее. Журавли! Красиво смотреть... У нас, на моих прудах гуси садились. А гады, твои начальники... Еду я с ними раз из Саратова. Стемнело. Ма­шина - «козел». Ослепят, - а зайцы все на озимых... Ослепляют и бьют... Тепловка перед Бурасами - это как, скажем, Африка... Дикари и дикари!» (история семьи Воротниковых, Тепловка, Са­ратовская область).

А этот отрывок примечателен неподдельным интересом к чу­жим традициям, которые кажутся приемлемыми, поскольку пе­рекликаются с собственным опытом:

«Наша Россия не такая, как все запады. Тут свой подход ну­жен. Да, не знаю, как тут не возьмись, а все не так идет. У них вот дороги хорошие. Смотрел я по телевизору, как один наш парень рассказывал об этом. Он у бауэра (немецкого фермера), работал, учился на фермера. На тракторе пахал поле и выехал на дорогу.

Так, говорит он, смотрю, что хозяин ко мне мчится, кричит и ру­ками размахивает. Это же на дорогу нельзя выезжать, даже ко­лесным трактором. Взяли щетки, тряпки и стали мыть дорогу, чистить ее. Вот у них они и хорошие эти дороги. А у нас в По­кровском строили дорогу, еще и флажков красных не сняли с ог­раждения, а тракторист один наш (Яковлев-покойник) на гусе­ничном тяжелом тракторе по ней проехал. Конечно же, все смял, поломал. Где же будут хорошие дороги у нас? С людей надо на­чинать. Тут все неграмотные» (история семьи Алексеевых, По-крово-Марфино, Саратовская область).

В доколхозной деревне среди других важных условий под­держания экологического равновесия следует, без сомнения, упомянуть о религии. На ее основе формировалось то, что мож­но назвать «религиозной экологической культурой». Вот общее описание этой культуры, основанной на понятии греха и грехов­ности:

«По канонам любой веры (в Лебедево мирно соседствовали представители самых разных исповеданий) запрещалось бро­сать в реку мусор, стекло, топтать цветы, ломать без нужды де­ревья, изводить животных — все это считалось великим грехом. В душе каждого раньше с детства воспитывалось бережное от­ношение ко всему живому и воздвигался невидимый предел, за которым потребительство и бесхозяйственность, беспечность, переходили в скверну и тяжкий грех, Люди в былые времена страшились суда Божьего, но и понимали, не могли не понимать пользы от своих благочестивых действий» (Лебедево, Минская область, Белоруссия).

Еще один пример проявления религиозной экологической культуры, помогающей понять, что греховность антиэкологиче­ского поведения состояла в первую очередь в уничтожении божь­его творения — живых плодов земли: «При отцовском доме было много земли, но он ее сдавал. Нам картошку негде было поса­дить, жили без картошки, у нас там сад был, яблоня. А в то время старинное срезать яблоню — большой грех был. Плод уничто­жать нельзя!» (Красная Речка, Саратовская область).

Еще один аспект религиозной экологической культуры — осо­бая роль священника, выполнявшего некоторые обязанности сель­ского «эколога». И хотя священник тамбовского села Рыбное за­ботился в основном о территории самого села, своими обходами дворов и поучениями у алтаря он достигал главного — воспитывал вкус и привычку к поддержанию чистоты и порядка. Самым боль­шим наказанием было, если батюшка в церкви, потом, будет сты­дить хозяйку дома за беспорядок. Этого панически боялись и делали все, чтобы не стать посмешищем в глазах односельчан. «Во­круг здания церкви в радиусе до 200 м простираюсь ровная большая площадь. Это была площадка с густой, ярко-зеленой тра­вой. Видимо, траву подсевали и ухаживали за ней. Старожилы и сейчас поражаются, какая она была ровная, густая и красивая. Чистота была идеальная - «копейку брось и тут же по блеску можно найти». Эта площадь была гордостью селян, украшением села. На ней часто собирались окрестные мальчики играть. В праздники на ней собиралась молодежь, да и старшее приходили сюда. А в особый день, раз в году, здесь проводилась ярмарка» (Рыбное, Тамбовская область).

Несмотря на всеобщее недоверие жителей сел к властям и го­сударственным кампаниям по сохранению природы и природных богатств, бюрократизм и казенное административное рвение, не приходится сомневаться в том, что без общегосударственных программ и планов экологическая ситуация в селах была бы зна­чительно хуже. Невзирая на свое полное неучастие, крестьяне скорее положительно оценивают природоохранные программы, в том числе и наиболее ранние из них, принятые в первые послево­енные годы.

«В Булгакове пруды строили еще в конце 40-х — начале 50-х годов. Долго строили, года три. На лошадях, да самодельные скреперы сделали. Никакой техники тогда не было у хозяйств. Но взялись очень старательно. Это было по плану «Сталинского преобразования природы». Помню, был плакат такой: Сталин си­дит с трубкой в руках, а на переднем плане огромный карп. Над­пись внизу: «И засуху — победим!». Мол, мы победили уже раз­ных врагов и этого тоже победим» (Покрово-Марфино, Тамбов­ская область).

Острый экологический кризис заставил государство принять меры. И первой стало учреждение еще одной чиновничьей долж­ности — администратора, отвечающего за экологию» (точнее, иерархическую лестницу должностей с особым Госкомитетом и министром во главе). В обязанность новым чиновникам был вме­нен контроль над природопользованием на всех уровнях. Осталь­ные чиновники, отвечающие за другие сферы местной жизни — от госбезопасности и экономики до культуры, отреагировали на это так: постарались определить полномочия экологов, их воз­можности в принятии важных решений, степень влиятельности и обеспеченности ресурсами для выполнения своих задач. После этого они вынесли свой вердикт: «Мы на них плевать хотели» (главный агроном совхоза В.Н.Лысенков, Ясная Поляка, Кали­нинградская область).

Крестьяне крайне недружелюбно относились к представите­лям государственной службы по экологии. Причины тому были: «В 1992 г. в колхозе им. Матросова появилась штатная долж­ность эколога. Первой эту должность заняла Е.А.Соколова. Она не имеет никакого специального образования, до своего переезда сюда из Казахстана работала мастером на заводе. Благодаря свя­зям с обществом «Айнтрахт», она имеет доступ к гуманитарке (гуманитарной помощи из Германии), и снабжает этой гуманитаркой администрацию колхоза. Должность эколога дала воз­можность Соколовой войти в правление колхоза». Или: «У нас экология, у нас на таком уровне... Она делает то, что ей скажут там, наверху. И вообще, экологи, их же всегда не считали за лю­дей. Эколог — это что-то такое, не имеющее отношения к нашей стране. Это от того, от Запада, а у нас этого нет» (Большое Матросово, Калининградская область).

Но среди жителей села иногда встречаются люди, которые ста­новятся как бы экологической совестью, принимают на себя фак­тические, а не формальные обязанности по отношению к природе и не оглядываясь ни на кого, выдерживая насмешки или даже уг­розы, продолжают делать то, что они считают морально оправдан­ным и справедливым, следуя принципу «если не я, то кто же?». Их роль в поддержании сельского экологического баланса невозмож­но переоценить. Жители сел часто называют их «чудаками», что отражает их непохожесть на типичных селян, больше склонных к словесному осуждению, чем к конкретным делам. Один из таких «чудаков» - Б.Махмудов из села Плотниково Новосибирской об­ласти: «Мы с напарником как-то браконьеров гоняли на мотоцик­ле. Приезжаем — лес горит. Совхоз солому жег. 20 гектаров сгоре­ло. Мы до утра боролись с огнем, все тушили. Утром приезжаю, говорю агроному: «Сожгли лес. Вызывайте пожарку!». Никто из совхоза не помог. Пока вертолеты не прилетели.

Сельсовет отдал эти земли Райпо. Блатные хорошие прие­хали. Землю им дали, может и законно, но они не имеют права там деревья рубить. Пришел в сельсовет, говорю им. Они: «Молчи!». Пошел я туда с ружьем. Солдат на тракторе корчу­ет. Солдату говорю: «Жить хочешь?» - «Хочу!» - «Заводи трак­тор и уезжай отсюда». Он сел, уехал. А кустарника-то нет! Там бабки живут рядом, плачут. Говорят, такой кустарник был. Все срубили.

...Пока работу не собираюсь бросать. Хочу побороться немно­го, не знаю, как пойдет дело. Может повесят как жеребцовского (д. Жеребцово) мужика. Дерево согнули, подвесили и опустили. Или подстрелят, может».

Большую роль в сохранении окружающей среды играла сель­ская школа, работавшие в ней ученические производственные бригады и школьные лесничества. Первые школьное объедине­ния появились на Кубани и в Ставропольском кра« в середине 1950-х годов. Уже в 1969 г. только в Российской Федерации 218 тыс. учащихся старших классов средних школ трудились в ученических производственных бригадах, еще 178 тыс. старше­классников работали в учебно-опытных хозяйствах21. Колхозы и совхозы выделяли для школьников землю, семена, удобрения, инвентарь, технику. Большинство ученических бригад работали на принципах хозрасчета. К концу 1980-х годов значительная часть школьников проходила трудовое обучение в этих объеди­нениях. В сельских школах работали 48,1 тыс. ученических про­изводственных бригад, в них трудилось 3,1 млн сельских; школь­ников. В 10,2 тыс. школьных лесничеств работали еще 435,7 тыс. учащихся22. Многим ученическим бригадам удалось добиться высоких производственных показателей. География расположе­ния лучших из них весьма разнообразна: это и Нечерноземье, и Сибирь, и Украина.

Летом 1974 г. в стране действовали 37 тыс. бригад и 5 тыс. школьных лесничеств, объединивших 3,5 млн школьников. Они проделали огромный объем сельскохозяйственных работ. За 1970-1975 гг. членами школьных лесничеств в РСФСР было заложено 11 тыс. га питомников, посажено 237 тыс. га леса (8% всех посадок леса в РСФСР), собрано 937 т семян, 4 тыс. т шишек, 650 т лекарственного сырья. В населенных пунктах было посажено 30 млн деревьев и кустарников. За школьными лесничествами было закреплено 2,5 млн га леса. Школьники активно участвовали в охране государственного лесного фонда от пожаров: в Иркутской области были выявле­ны и ликвидированы 37 пожаров, в Сахалинской - 40, в Ле­нинградской - 50, в Хабаровском крае - 48 пожароц. Летом 1985 г. в выполнении народно-хозяйственного плана участво­вали 16 млн школьников. Они трудились в 57 тыс. учениче­ских производственных бригад, 10,6 тыс. школьных лесни­честв, 25 тыс. лагерей труда и отдыха23.

Чрезвычайно важную работу по охране окружающей среды вели школьники Алтая. Они внесли свой вклад в решение эколо­гической проблемы края. Ученики Бийкинской средней школы вместе с лесниками ездили в летний лагерь труда и отдыха, рас­положенный в 10 км от Бийки. Этот небольшой поселок, распо­ложенный в тайге Горного Алтая, являлся центральной усадьбой Байгольского лесокомбината. Школьное лесничество возникло в

1969 г. Школьники помогали лесоводам восстанавливать зеле­ные массивы там, где предприятия веля крупномасштабную заго­товку древесины. За время существования Бийкинского школь­ного лесничества его воспитанники посадили 3 млн кедров, вос­становили около 1 тыс. га лесных площадей, собирали лекарственное сырье, охраняли природные объекты. В 1987 г. они заняли первое место в Горно-Алтайской автономной области и второе в Алтайском крае школьных лесничеств и звеньев по ох­ране природы24.

Политика экономического районирования была жестко рег­ламентирована. Каждому региону страны была поставлена в со­ответствие одна природоохранительная проблема и одна функ­ция или культура, на которой данный регион должен был спе­циализироваться. На Севере таким ключевым символом был выбран лес: «Надо было восстановить страну тогда после вой­ны. Все это взяли на лес, так миллионами стали рубить» (Кобелево, Архангельская область); на степном Юге — пашня; на Ал­тае — целина и чернозем: «В 1954 году освоение целинных и за­лежных земель в селе проходило так: у нас и целины-то не было. Новые машины прислали, а за Дубровино один совхоз сделали. Перепахали самые лучшие пастбища. А поскотину у нас забрали до самых огородов. Хлеб травили скотиной. Средства тратили, а пользы не было» (Александровка, Алтайский край); в Белорус­сии и Нечерноземье — животноводство и мелиорация: «В конце 1950-х — начале 1960-х на реку, вопреки воле новосельцев, при­шел мощный экскаватор и за 2-3 года изрыл всю пойму глубо­кими и широкими канавами. Все жители были встревожены, с удивлением наблюдая эту работу» (Новое Село, Могилевская область, Белоруссия).

Развернувшиеся мелиоративные работы увеличивали площа­ди сельскохозяйственных угодий. И в то же время из оборота вы­бывали и зарастали лесом и кустарником огромные территории ранее используемой земли.

Одновременно необоснованно много угодий, в том числе и пашни, отводилось под промышленное строительство. В Новго­родской области только за 1966-1967 гг. количество пашни уменьшилось на 10 тыс. га, на 19 тыс. га сократились площади кормовых угодий. Анализируя сельскохозяйственные пробле­мы, руководители области отмечали (1968 г.): «Бесхозяйствен­но используются осушенные земли. Мелиоративные системы не охраняются, не ремонтируются, в результате канавы разруша­ются и земля переувлажняется. Мы теряем земель больше, чем осваиваем*25.

В Вологодской области в 1968 г. на душу населения приходи­лось всего 0,64 га пашни. За 1965-1969 гг. площадь пашни со­кратилась на 4 тыс. га. Осушено за этот период было 16,2 тыс. га. Темпы мелиорации местное руководство оценило как «низ­кие»26 При этом за тот же период под разного рода строительст­во было отведено 2384 га пашни. Это оказалось больше, чем приходилось земель в среднем на 1 совхоз области. Немало зе­мель выбывало из оборота по вине строителей газопровода, свя­зистов, электрификаторов27. За 1971-1975 гг. в Вологодской об­ласти было осушено 51,6 тыс. га земель, в Псковской области за вторую половину 1970-х гг. - 42 тыс. га земельных угодий28. К середине 1980-х гг. по Нечерноземью было осушено менее од­ной десятой сельскохозяйственных угодий (в Прибалтике — свыше половины, в Белоруссии — около одной четверги). Со­вершенные осушительные системы — закрытый дренаж в Рос­сии были осуществлены на половине площадей (в Прибалти­ке — на 90 %, в Белоруссии — на 70 %). Половина земель исполь­зовалась под пашню29.

В 1981-1985 гг. на мелиорацию земель было выделено 29,5 млрд руб. против 22,2 млрд руб. в 1971-1975 гг., электрифи­кацию сельского хозяйства вложения составляли соответственно 4 и 3,3 млрд руб. Известно, что мелиоративные мероприятия ока­зались губительными для некоторых регионов страны, прежде всего Нечерноземья. Вместо интенсификации производства ряд районов оказался на грани экологической катастрофы.

Значительная часть вновь введенных в оборот сельскохозяй­ственных угодий не использовалась. В Нечерноземье е 1970 г. было 1564 тыс. га осушенных земель. За 1971-1986 гг. введено еще 3286,5 тыс. га. Значит должно быть 4850,6 тыс. га, а было фактически 3647,8 тыс. га. Таким образом, 37% осушенных зе­мель за 1971-1986 гг. не использовались30.

В целом прогрессивный метод улучшения плодородия поч­вы путем проведения мелиоративных работ, а значит расшире­ния сельскохозяйственных угодий в малонаселенной деревне Нечерноземья не принес ожидаемых позитивных результатов. Труженики колхозов и совхозов при незначительном уровне механизации труда не всегда справлялись с имеющимися объе­мами работ. Конечно, в передовых хозяйствах мелиорирован­ные земли включались в оборот и давали существенною при­бавку. Но таких колхозов и совхозов было немного.

Кроме того, мелиораторы проводили свои работы по удобно состав­ленным планам и графикам своих организаций, а не колхозов и совхозов. Часты были случаи их некачественной работы, мелиоративные системы выходили из строя, и вся ответствен­ность уже ложилась на хозяйства.

Следует еще принять во внимание, что малочисленная нечер­ноземная деревня поддерживала старость многих тысяч ее пен­сионеров, Имея небольшие пенсии, они пополняли и свой бюд­жет, и запасы продовольствия за счет сбора ягод и грибов в тех самых болотах до осушения. Это дорогостоящие клюква, морош­ка и брусника. Во многих случаях попытка дать новую жизнь бо­лотам обернулась лишь утратой тех природных богатств, кото­рые они имели. А для деревенских жителей еще одним разочаро­ванием.

«Покорение природы» поставило многие села на грань выжи­вания. Экологические проблемы пригородных и периферийных сел значительно отличаются друг от друга. Для пригородных сел наиболее важна проблема загрязнения, нарушения природной среды, а для периферийных сел на первый план выходит пробле­ма запустения, но они сохранили себя и природу. В качестве при­городного села, наиболее пострадавшего от своей близости к крупнейшему городу, можно привести пример сибирского села Плотникове, а среди наиболее типичных периферийных сел — это Красная Речка Саратовской области и Большое Матросово Калининградской области.

«Близость Новосибирска влияет негативно. Лес пронизан линиями электропередач, трубо- и газопроводами, коллектора­ми, дорогами. Захламлен отходами и металлоломом, бытовым мусором, кострищами, следами весенних палов, нелегальных порубок.

В Плотникове ничего нетронутого не осталось — везде пио­нерлагеря, тут дачи, там поле. Весь речной берег полностью от­дан под дачи. Одно кладбище еще осталось. С ума сошли на этих дачах. Везде им отдано. Некуда скотину на пастбище вы­гнать. С лесами — сердце разрывается. Сверхварварство. Сей­час — как Мамай прошел. Не живем, а отживаем. Что внуки увидят?».

Полесский район, в котором находится пос. Большое Мат­росово — один из самых малоосвоенных и экологически чис­тых районов Калининградской области: «Весной сюда приле­тает много белых аистов. Их огромные гнезда можно увидеть почти на каждой крыше. Здесь гнездятся лебеди, гуси, утки. Тысячи ласточек облепливают провода и те становятся похо­жи на живые гирлянды. Большие пронзительно вопящие стаи чаек туками сопровождают рыбачьи суда. До сих пор в лесу много лосей. Многочисленные канальчики являются местом обитания бобров. Говорят, можно встретить и еновитую соба­ку. Идя по дороге, всегда увидишь множество лягушек и ужей. Главное богатство — рыба. С рыбой связана вся жизнь поселка. Ловят в Матросово круглый год и в заливе, и в реке, и в каналах». Может быть, с таких деревень начнется возрождение России?

Примечания

1 Симуш П.И, Мир таинственный... Размышления о крестьянстве. М., 1991. С. 171.

2 Пальман В. Неоплаченный долг// Новый мир. 1984. № 8. С. 172,177,180.

3 Зима В.Ф. Голод в СССР 1946-1947 годов: происхождение и последствия М., 1996, С.234

4 Народное хозяйство СССР в 1959 г, Стат. ежегодник, М., 1960. С. 28-30; Народное хозяйство СССР в 1989г. М., 1990. С. 19-21

5 Государственный архив Вологодской области. Ф. 1300. Оп. 21. Д. 844.

Л. 35-36.

6 Денисова Л.Н. Исчезающая деревня России: Нечерноземье в 1960-1980-е

годы. М., 1996. С. 65.

7 Нечерноземная целина России, М„ 1977. С. 77.

8 Денисова Л.Н. Исчезающая деревня России годы. С. 66; : Нечерноземье в 1960-1980-е

годы. М., 1996. с. 66 ; Нечерноземная целина России, С. 77.

9 СП СССР. 1987. № 41. Ст. 875; Иоффе Г.В.. Фингеров F.M. Сельское хозяй­ство и рекреация: вопросы взаимоотношений // Территориальная организация хозяйства как фактор экономического развития. М., 1987. С. 123-124,137.

10 Алексеев А. «Нечерноземный Чернобыль?» // СССР: демографический ди­агноз. М., 1990. С. 427.

11 Комсомольская правда 1988 16 февраля; Правда 1987 30 октября; 1989 17 марта; Известия. 1988.12 апреля.

12 Иоффе Г.В. Сельское хозяйство и поляризация сельской местности (по ма­териалам Нечерноземья) // Мировая урбанизация: Географические проблемы. М., 1989. С. 93,

13 Денисова Л.Н. Исчезающая деревня России: Нечерноземье в 1960-1980-е

годы. С. 66.

14 Российский государственный архив социально-политической истории (да­лее: РГАСПИ), Ф. 591. Оп, 1. Д. 169. Л. 55,

15 Там же. Л. 55-56.

16 Крестьянка. 1975, № 11. С. 30.

17 Вестник статистики. 1991, № 8. С. 55,62.

18 Там же. С. 62-63.

19 Там же. С. 63.

20 Там же. С. 62.

21 Народное хозяйство РСФСР в 1959 г. Стат. ежегодник. М., 1960. С. 515.

22 Денисова Л.Н. Невосполнимые потери: Кризис культуры села в 60-е-80-е годы. М., 1995. С. 59.

23 Денисова Л.Н. Всеобщее среднее образование и социальный прогресс села.

М., 1988, С. 70-71,

24 Правда. 1988. 23 июля.

25 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 104. Д. 782. Л- 73-74.

26 Там же. Оп. 105. Д. 195. Л. 14.

27 Там же. Л. 13.

28 Там же. Oп. 145. Д. 222. Л. 21.

29 Там же. Оп. 148. Д. 389. Л. 15.

30 Концепция развития агропромышленного комплекса Нечерноземной зоны РСФСР, М., 1988. С. 25-26; Народное хозяйство в 1985 г. Стат. ежегодник М., 1986. С. 262.

 

 

Поделитесь статьей с друзьями

Яндекс.Метрика Индекс цитирования