Светское государство. Ответы на вопросы urokiatheisma denga

Вряд ли сегодня можно указать область человеческой деятельности, личных или общественных интересов, которую наука считала бы себе неподвластной. Величайший авторитет науки дает ей право на повсеместное вмешательство, мы привыкли чувствовать в ней надежную опору, помощь всюду, где сложность ситуации превосходит обыденный опыт и простой здравый смысл.
Эта помощь имеет двойную природу. Во-первых, наука дает способы надежно обосновывать суждения. Убеждения здравого смысла, интуитивную уверенность она подкрепляет методом объективных доказательств, общих оснований, на которых покоятся частные утверждения. Наука делает эти утверждения если и не бесспорными, то общепонятно обоснованными. Основания для суждений из области частных мнений и личных пристрастий переходят на общественную почву, поскольку, считается, обоснованность суждений в науке не зависит от произвола личностей, а опирается, по крайней мере, на одинаково понимаемые исходные постулаты.
Во-вторых, сама система научного описания и анализа явлений способствует вырабатыванию особого чутья (интуиции, предзнания), позволяющего угадывать новые факты, улавливать закономерности в информационном хаосе.
Но при этом интуитивная догадка становится научным фактом, только когда она получает обоснование по всем правилам, действующим сегодня в науке. А в них входит и то, которое требует, чтобы эта догадка не вступала в заметное противоречие с общепризнанным. В противном случае приходится пересматривать представления об общепризнанном даже при том условии, что новое получает серьезные научные основания.
Немалые трудности чисто человеческого плана относятся к периоду, когда догадка уже созрела, но еще не получила серьезного обоснования. Когда она еще не заслужила права даже на то, чтобы считаться научной гипотезой.
Давление господствующей научной парадигмы (набора общепринятых в данный момент научных аксиом), тем более, когда существующие воззрения основательно подтверждены, когда они стали привычными, ограничивает возможности догадок.
Таким   образом,   присущий   науке  авторитет имеет оборотную сторону: он связывает автора гипотезы необходимостью иметь достаточно прочные аргументы. Мы слишком привыкли к тому, что говорящееся от лица науки — это не беспочвенные фантазии, не игра воображения, а, по меньшей мере, солидно аргументированные мнения. Но ведь и наука, и техника невозможны без игры фантазии! Космические полеты еще не так давно относились к области мечты. Направленная передача светового излучения еще недавно служила лишь предметом фантастики...
Одну из важных функций науки взяла на себя научная фантастика. Не будучи связанным обязательством солидного обоснования выдвигаемых предположений, писатель-фантаст получает право высказывать догадки в тех областях, куда наука не всегда еще чувствует себя вправе вступить. Впрочем, писатель может вторгаться и в сферу науки, но при этом зачастую отталкиваться от заведомо ненаучных постулатов.
Возможно, поэтому фантастика обладает особой привлекательностью для ученых и изобретателей. Сейчас научным прогнозом развития общества занимается футорология, но еще недавно все рассуждения о конкретной картине будущего всецело принадлежали научной фантастике. В частности, творчество И. Ефремова в значительной мере интересно образными размышлениями о путях развития человечества.
Часто само желание выявить исходные постулаты, придать им четкий статус и явные формулировки вызывает сомнение в этих постулатах, догадки, что их надо пересмотреть. В последней повести братьев Стругацких «За миллиард лет до конца света» один из ключевых моментов связан с попыткой поставить под сомнение общепринятый в науке тезис, который лучше всего выражен словами Эйнштейна: «Природа не злонамеренна». Идея, что природа не ставит помех исследователю, не сбивает его с толку, кажется самоочевидной. Именно поэтому ее целесообразно подвергнуть испытанию на прочность. Можем ли мы, изучая сложные объекты, исключить их направленное влияние на исследователя? Думаю, что чисто фантастический сюжет Стругацких полезен для развития науки, он стимулирует размышления над ее методологическими основами. Фантастика удобна тем, что ставит вопросы до того, как найдены солидные аргументы «за» и «против».
Хорошо, ученый может найти в фантастической литературе пищу для ума. А кем быть, если он сам хочет высказать догадку, не созревшую для научного оформления? Далеко не всякий ученый или изобретатель сочетает в себе дар воображения с даром писать прозу приличного качества: она требует не только интересной догадки, но и умения построить сюжет, написать диалог и т. п. За научной гипотезой, в том смысле, как мы ее сейчас понимаем, уже стоит авторитет науки. Высказать такую гипотезу позволительно лишь в том случае, когда она серьезно обоснована. А если есть только некоторая уверенность в плодотворности такого научного предчувствия, но нет нужных аргументов?
Один из возможных выходов недавно продемонстрировал Станислав Лем. Он опубликовал сборник рецензий (частично изданных по-русски и только что отрецензированных в нашей печати) на несуществующие книги и сборник предисловий к столь же несуществующим произведениям. В этих рецензиях и предисловиях ему удалось сформулировать фантастические идеи «в чистом виде», не разворачивая их в рамках занимательного сюжета, не сдабривая литературным антуражем. Но это все же остается литературной игрой, требующей профессионального писательского умения. А почему не признать право на гипотезу, не претендующую на научный статус? Важно только, чтобы такая гипотеза не воспринималась как вывод, подкрепленный авторитетом науки.
В порядке столь же ненаучного фантазирования можно предположить целесообразность специального издания, где публикуются подобные гипотезы, догадки, «предчувствия». Причем, редакция отбирает материалы не по принципу их обоснованности или их согласованности с выводами сегодняшней науки, а по принципу их неожиданности, эвристичности, допускаемой спорности, плодотворности... Вряд ли такое издание станет публиковать проекты вечных двигателей или решения проблемы Ферма — потому что они, как правило, обреченно неинтересны. В то же время, как уже сказано, в таком издании нельзя публиковать вещи бесспорные, хорошо обоснованные. В нем получили бы «прописку» взаимно противоположные гипотезы — ведь истина нередко возникает в рамках парадокса, диалектического столкновения идей. Сам статус такого издания оберегал бы его от дальнейшего цитирования в духе «наука утверждает, что ...«Материалы предлагаемого нами издания отнюдь не наука, а лишь одна из предпосылок развития науки. Если последняя заслужила право не только утверждать, доказывать, но и фантазировать, и мечтать, то почему бы не признать—в духе сказанного выше — нечто вроде ненаучной науки, своего рода лженауки?
Осмысленность такого издания зависит от требований, предъявляемых к публикуемым гипотезам. Выше говорилось, чего нельзя от них требовать. А вот что можно и нужно потребовать от автора: он обязан привести достаточно полные на нынешнем уровне науки методологические и фактические аргументы «против», указать, каким принятым положениям, или гипотезам, или постулатам противоречит выдвигаемое предположение. Это условие, в сочетании с требованием излагать гипотезы на профессиональном языке науки, отсечет некомпетентных авторов. Эти требования способствуют и тому, чтобы автор обращался при изложении своих мыслей к профессиональной аудитории, а не к массе некомпетентных болельщиков. Намечаемые нами условия, скорректированные практикой, позволят отбирать для публикации научно содержательные предположения (хотя бы и противоречащие мнениям, принятым в науке), отсеяв наивные домыслы, за которыми не стоит серьезная работа мысли.
Публикация таких работ может составить особый жанр — «фантастические предположения», дополняющий существующие в науке жанры научных публикаций и научно-популярный. Впрочем, если порыться в памяти истории, мы наверняка обнаружим предшественников этого жанра. Например, «Утопию» Платона. Можно обратиться и к опыту наших дней — достаточно припомнить, как под рубрикой «Клуб любознательных» газета «Комсомольская правда» печатала вполне «фантастические», однако бурно стимулирующие работу разума предположения относительно тайны «Бермудского треугольника». Подчеркнем еще раз: в жанре «фантастические предположения» существенно, чтобы автор явно и достаточно компетентно умел применить к своей гипотезе арсенал контраргументов. Только это может убедить, что предлагается не плод невежественных домыслов. Если простые аргументы в пользу гипотезы привести порой нетрудно, то отчетливо показать, на какие общепринятые в науке мнения данная гипотеза посягает,— это уже признак умения мыслить научно. Такому автору может быть дозволено печвтно высказать предположения, пока не имеющие научной базы, особенно если обсуждение этих гипотез способствует выявлению и уточнению исходных постулатов.
Не исключено, что тем самым некоторые гипотезы, которые наука сегодня вынуждена прикрывать своим авторитетом и оберегать от контргипотез, получат, наконец, законный статут одного из возможных предположений. Истина одна, законы природы едины, но пути к их постижению бесконечно разнообразны. Право на гипотезу заставит отказаться от вредных монополий. Там, где мы еще только ищем, нельзя заранее Отвергать иные пути поиска. Наука обязана иметь возможность сомневаться в окончательности многих истин, в том числе и тех, которые уже признаны как научные. Наиболее естественный и безболезненный способ сомневаться — это высказывать конкурирующие гипотезы. Плохо, когда сомнение приобретает форму огульного отрицания достигнутого, но если гипотеза может быть высказана только как научное утверждение, она уже тем самым отрицает противоположные научные утверждения.
Идея машины времени, переносящей человека в прошлое, противоречит принципу причинности. Но в рамках научной фантастики эта идея разработана очень интересно. В круге этих идей мы можем натолкнуться, скажем, на заманчивое объяснение направленности времени, и можно предположить, что о природе причинности и времени могут быть сформулированы нетривиальные гипотезы, которым до поры до времени не место в строгой науке.
Впрочем, изложенное выше тоже не проходит по жанру научной статьи,- но как раз и позволяет автору поставить вопрос о праве на «фантастические предположения», на, так сказать, ненаучную (во всяком случае, поначалу ненаучную) науку — во имя расширения интеллектуального диапазона собственно научной деятельности, опробования ее пограничных зон, соприкасающихся с зонами самопроизвольных догадок, подозрений, спонтанной потребности разума в изощренности и тому подобной запредельностью, однако дающей простор запасам творческой активности сознания.
Ю. ШРЕЙДЕР ("ИиР" N1-1978)

 

 

aD