Новости

Прошлое под судом (нравственное содержание исторической науки)

А. КАЖДАН, доктор исторических наук
"Знание  - сила" N11-1066

Уже стало штампом утверждение, что мы живем в век невиданных успехов техники. Науки о природе раскрывают чуть ли не ежедневно удивительные тайны мироздания. И чем более ощутимы становятся эти успехи, тем чаще приходится встречаться с пренебрежительным отношением к науке истории.
Естественники и техники смотрят на нее свысока потому, что открытия этой науки не приводят прямо к появлению новых заводов, математики не прощают ей отсутствие строгости и странное свойство бесконечно пересматривать достигнутые результаты.
Историкам поневоле становится неуютно. Они силятся доказать, что их дело — это тоже наука, почти как физика или как биология. И если они не в силах ни вывести новые сорта растений, ни создать новые быстро движущиеся механизмы, то они намерены хотя бы создать физикообразный аппарат исследования. Они мечтают формализовать историю, изложить события прошлого в виде формул, использовать — непременно! — электронно-счетные машины для сложных подсчетов, — одним словом, показать, что и они не лыком шиты.
Я не знаю, удастся ли когда-нибудь формализовать историю. Конечно, история имеет дело с повторяющимися (хотя и не абсолютно тождественными) явлениями, и нет никакого сомнения, что установить закономерность этих повторений, закономерность объективно существующую, — одна из важнейших задач исторической науки.
Маркс и Энгельс не только увидели в истории ряд периодов, получивших название социально-экономических формаций и отличающихся друг от друга по основному способу эксплуатации трудящихся. Они обратили внимание и на сходство между отдельными чертами разных формаций. Скажем, обезземеливание крестьян имело место и в древнем Риме, и в средневековой Англии. Маркс находил у античного общества отдельные черты сходства даже с капитализмом. Такие «повторы> бывают и в культуре и в идеологии, они закономерны. Но как мы еще далеки от того, чтобы изложить все эти закономерности в виде отчетливых — пусть даже сложнейших — формул!
Понятно, что историку — по самой природе его дисциплины — не доступен эксперимент.
Но мало того, самый факт, с которым он оперирует, доходит до него через «посредника;», так называемый исторический источник. Два, три, четыре телескопа в состоянии дать одинаковый образ бесконечно удаленной от нас звезды, и в этой одинаковости — залог объективности образа. Но два исторических источника, как правило, по-разному говорят о событии, совершившемся в прошлом, — если только один из них не находится в прямой зависимости от другого. Два источника— две картины, и мы пока еще не можем предложить общего для всех случаев рецепта выяснения, какая из них правильная. В одних случаях истина лежит посредине, в других — один из источников лжет, и не исключено, что иногда до неузнаваемости искажают действительность оба.
А скольких исторических фактов мы не знаем вовсе! Сколько народов прошло по земле, почти не оставив по себе следов. Археологи могут познакомить нас с материальной культурой этих народов, с типами стрел и узорами орнаментов, — но общественные порядки, существовавшие у них, восстанавливаются лишь по аналогии, а политическая история не восстанавливается вовсе (я говорю о систематическом изложении истории, которое одно только и может стать предметом формализующих обобщений).
Короче говоря, до введения в историческую науку строгих формул, до ее формализации еще очень далеко, Закономерности истории мы устанавливаем и проверяем пока еще отнюдь не с помощью математических уравнений. И если во всем равняться на физику, то, честно говоря, история долго еще будет считаться «недофизикой», наукой второго порядка. Л она этого не заслуживает.
Нельзя забывать, что именно изучение истории позволило Марксу и Энгельсу не только заглянуть в будущее, но и указать пути, которыми должен идти к этому будущему пролетариат.
А кроме того, уступая наукам естественного цикла по строгости своих доказательств и — шире — по степени познания объективной закономерности, история обладает одной более чем важной особенностью. Особенность эта — нравственное (этическое) ее содержание. Вот об этой стороне истории, одном из ряда ее аспектов, я и хочу сейчас поговорить.
Конечно, нравственный принцип неотделим от любой науки. Проблема нравственной ответственности очень остро стояла и стоит перед всяким ученым: перед физиком и биологом, перед математиком и астрономом.
Наука — это всегда творчество и, следовательно (по самой природе вещей), движение вперед и сокрушение традиционных представлений. Доказательство своей правоты нередко совпадает в науке с доказательством чужой неправоты. В науке движутся вперед, наступая на чужие (научные) пятки, задевая чужие интересы, порой угрожая чужой славе и чужому благополучию. Наука требует поэтому не только исключительных творческих способностей, но и мужества. Научное мужество, честность и твердость — вот этический принцип, общий для всех наук, для физики в такой же мере, как и для истории. То, что Джордано Бруно за свои убеждения пошел на костер, и то, что Галилей от своих убеждений отрекся, — это не просто моменты в развитии наших знаний о Вселенной, но и нравственные явления.
Однако когда я говорю о нравственном содержании истории, я имею в виду не это, не моральную честность или бесчестие историков, но специфический объект истории как науки.
Сам по себе объект любой из естественных наук лишен этического содержания. Ни дифференциальные уравнения, ни молекулы и атомы, ни виды или особи животного и растительного мира не могут быть ни- нравственными, ни безнравственными. Даже физиология и анатомия, имеющие дело с человеческим организмом, абстрагируются от нравственности своего объекта: жизнедеятельность сердца и строение костей отнесены, вполне естественно, по ту сторону добра и зла.
Объект науки истории — это действующее лицо процесса истории, это человек (и человек общественный). Исторический процесс — это не только поле действия известных и неизвестных законов, но и поле битвы людей. Здесь, таким образом, не только творчество исследователей нравственно окрашено (что роднит историю со всеми науками), но и действия самого объекта подлежат нравственной оценке Я предвижу естественное как будто возражение. Если исторический процесс закономерен, то вправе ли мы подходить с нравственными оценками к человеческим поступкам в прошлом? Иными словами — волен ли человек в своем выборе? Не запрограммирована ли вся его деятельность в тех общественных условиях, которые он находит, вступая в жизнь?
Проблема личности и предопределения не нова, хотя и ставилась она на протяжении многих столетни преимущественно в богословском обличий. Эта богословская постановка вопроса приводила к отчетливому противоречию: если человек свободен в своем выборе, то что же остается божественному провидению, а если все действия человека предопределены, то не бог ли несет ответственность за человеческие грехи? Чтобы снять это противоречие, человеческая мысль, хотя и скованная религиозными рамками, предложила, однако, остроумное решение: бог предопределяет человеческую деятельность лишь в общих формах, лишь ее виды и роды, а каждому отдельному человеку предоставляется свобода выбора в этих пределах.
Соответственно материалист вправе сказать: историческая закономерность создает для каждой конкретной эпохи возможность определенных видов и родов человеческой деятельности. Человек не может выйти за пределы возможностей, отведенных ему эпохой. Но и этих возможностей достаточно для свободного выбора. Человек — объект истории— волен в своих действиях, хотя и в пределах определенной, исторически данной действительности.
(Я не стану отрицать, что  подобный свободный выбор имеет соответствующие материальные предпосылки, связанные с психофизическим устройством каждого человека и с той суммой информации, которая была получена им в процессе воспитания. Но в настоящее время, когда мы еще не умеем сводить ни психо-физическую индивидуальность человека, ни полученную им сумму информации к математическим формулам, его деятельность представляется нам действительно свободной и потому подлежащей нравственной оценке. И даже если выясняется, что Иван Грозный или Гитлер были параноиками, и их тяжелое детство вызвало у них ощущение ущербности и мизантропию, такое объяснение их преступлений не освобождает нас от нравственной оценки той и другой личности).
Человек волен в своем выборе — а социальные группы людей? Социальные группы — это большие или малые коллективы, объединенные определенными связями. Их связи между собой могут быть осознанными и оформленными, как связи членов средневекового ремесленного цеха, или неосознанными и неоформленными, как связи внутри класса средневекового крестьянства, включавшего в себя и крепостных, и зависимых, и тех, кого называли свободными людьми. Деятельность социальных групп — а историческая наука исследует по преимуществу деятельность не отдельных людей, а групп, — разумеется, в значительно большей степени зависит от условий, нежели поведение отдельных лиц. Зависит — но все-таки не до конца предопределена историческими условиями.
Конечно, в истории человечества бывают такие моменты, когда социальные группы открыто выступают с защитой своих естественных интересов. Нидерландская буржуазия XVI века, поднимаясь против испанского абсолютизма, выражала экономические, политические и идейные тенденции эпохи. То, что Филипп, граф Горн, примкнул к ней, было следствием его свободного выбора и его честности, — но нидерландская буржуазия как социальная группа не могла не выступить против испанского владычества.
А вместе с тем далеко не всегда действия общественных групп так четко целесообразны. Подчас они подчинены установившимся и уже отжившим свое традициям, предубеждениям, прочному, но устаревшему коллективному опыту. Господствующий класс Византийской империи с поразительным упорством отстаивал традиции, унаследованные от императорского Рима: политические лозунги многосотлетней давности, устаревшие формы эксплуатации. Все это закреплялось особой формой богослужения и надменным пренебрежением к варварам-схизматикам, как византийцы официально именовали людей Запада. Господствующий класс Византии разворовывал казну и пренебрегал подлинной опасностью для государства, выраставшей на мусульманском Востоке. Здесь был сформулирован самоубийственный принцип: «Лучше видеть на берегах Босфора турецкую чалму, чем папскую тиару». В 1453 году столица Византийской империи пала, и в проломы в городских стенах хлынули турки-завоеватели...
Что же — слепота значительной части господствующего класса Византии явилась результатом общественных тенденций или общественных традиций? Соответствовала ли она интересам самого господствующего класса или же, противореча логике исторического развития, противоречила и его собственным интересам? Видимо, последнее. А если — как мне кажется — у этой группировки была свобода выбора, то ее деятельность подлежит нравственной оценке. Нравственными и безнравственными оказываются действия не только людей, но и социальных групп.
Говоря об историческом - опыте, мы подразумеваем не только совокупность фактов, но и этическую их оценку. История первого римского императора Октавиана-Августа — это не только сумма сведений о его походах и законах, но и оценка его деятельности. Кем он был — основателем могущественной империи, просуществовавшей века, или могильщиком римской свободы?
Коль скоро предполагается моральная оценка событий прошлого, значит, следует решить, что же должно лечь в основу ее. Может быть, существует объективный — вневременный и внеклассовый — критерий нравственных оценок? Может быть, можно, скажем, принять: чем выше техника, тем прогрессивнее эпоха, и кто осуществляет технический прогресс, тот торжествует и нравственно?
Опасное умозаключение! Нет. далеко не всегда и рост материального благосостояния и развитие техники совпадают с нравственным прогрессом, — иначе нам, пожалуй, пришлось бы считать гитлеровский рейх более нравственным явлением, нежели Веймарскую республику (этот пример наиболее ясен современнику, однако и в истории далекого прошлого мы отыщем немало исторических периодов, когда технический и материальный прогресс человечества осуществлялся за счет человека).
Нравственный критерий не поддается формализации. Более того, он относителен. Он зависит от социальной среды и исторической эпохи, которым принадлежат исследователи. Разные исторические эпохи и разные социальные группы создают свои собственные нравственные идеалы и применительно к ним оценивают прошлое. Идеалом буржуазной историографии середины XIX столетия были греческий свободный полис, римская республика, самоуправляющаяся средневековая коммуна. С конца XIX века буржуазные историки постепенно меняют свои взгляды: их привлекают теперь эллинистическая монархия. Римская империя, а из государств средневековья — Византия. Человечество движется вперед, время от времени оборачиваясь назад. Английская революция была совершена в библейских костюмах, с лозунгами, почерпнутыми из Библии. Французская — в тогах древнего Рима. Уникальность нынешнего технического прогресса (я возвращаюсь к тому, с чего начинал), создание искусственных спутников Земли и искусственного шелка для чулок могут воспитывать в нас пренебрежение к нецивилизованным соплеменникам Еврнпида и Платона, пользовавшимся морской галькой вместо туалетной бумаги. Конечно, мы люди иной общественно-экономической формации, чем древние эллины или средневековые фламандцы, и современный мир развивается по иным нормам, нежели античность и средневековье. Но мы не отделены от прошлого непроходимой стеной: голод и чума, пожалуй, не угрожают европейцу XX века, как угрожали его средневековым предкам, но война и деспотизм, социальная несправедливость и расовая дискриминация по-прежнему остаются реальностью. Несмотря на колоссальный прогресс науки, корни религиозности не исчезли. Более того, все основные религии современности — христианство, ислам, буддизм, иудаизм и другие — возникли в древности. Человечество никогда не знало столь массовой образованности, как ныне, и вместе с тем мое поколение было свидетелем вспышки массовых предубеждений, которые превзошли еврейские погромы средневековья и охоту за ведьмами. Борьба реализма и символизма, столь острая в наши дни, в своеобразных формах осуществлялась в художественном творчестве античности и средневековья...
Обращаясь к прошлому, мы видим там ряд событий, сходных, аналогичных тем, что происходят в наши дни. Аналогия не копия, сходство не тождество. Если преследования христиан при императоре Диоклетиане начались с поджога Никомиднйского дворца, а преследования антифашистов в Германии — с поджога рейхстага, это отнюдь не значит, что гитлеризм по всем пунктам тождествен режиму, установленному Диоклетианом.
«Подобие не доказательство», — гласит французская поговорка. Подобие может быть обманчивым, вызванным совершенно особыми причинами.
Но как ни плохо мы знаем события прошлого (из-за скудости и субъективности исторических источников), в одном отношении мы знаем их лучше, чем современность, — мы знаем, к чему они привели. У событий прошлого есть не только причины, но и следствия: у них есть та двусторонняя перспектива, которой по вполне понятным условиям лишены факты нашего сегодня. Заключения исторической науки, хотя и относительны, однако в определенных пределах; исторический факт не позволит нам утверждать, что единодержавный режим Октавиана-Августа не вылился впоследствии в злобную и мелочную тиранию Тибериев и Неронов, ставших в конечном счете игрушкой в руках преторианской гвардии.
Исторический факт — в известном приближении — отражение, а не условное обозначение действительности, причем степень приближения его может меняться в зависимости от находок новых источников и от совершенствования методов исследования. Нравственная же оценка факта более подвижна, относительна по самой своей природе. Она не может быть одной и той же у людей разных поколений, разных социальных групп. И если у нас все-таки есть надежда на формализацию в будущем связей между историческими фактами, то, честно говоря, мне трудно представить себе, как можно выразить формулами другую — нравственную сторону исторического опыта.
Исторический опыт не безразличен для политического опыта сегодняшнего дня. Я имею в виду не политические спекуляции, псевдоисторические обоснования территориальных претензий или тезиса о превосходстве одних народов над другими, я имею в виду, что изучение прошлого создает основу для размышлений о современности. Связь двусторонняя: мы не только обращаемся к прошлому с нравственными оценками, выработанными сегодня, но и наоборот -- исторический опыт помогает выработать нравственную оценку современности.
Так не будем же требовать от истории того, что она не может дать! И не будем удивляться тому, что она пересматривает время от времени элементарные факты (даты, имена, последовательность действий) и тем более оценки этих фактов. Такова природа самой науки, и она не может стать иной, как не может назвать математика самое большое число натурального ряда. Суть науки истории — в осмыслении ею исторических законов и в нравственной оценке прошлого с позиций современности. Историческая наука — форма самосознания общества, форма его сознательного существования, а познать самого себя (для человека, конечно, — не для животного) не менее важно, чем сытно есть, нарядно одеваться н вечерами смотреть, как забивают мяч в ворота на футбольном поле.

 

---------------------

Наверняка, вы все чаще задумываетесь Для чего вам нужен Личный кабинет Yota? Объясняем. Как и многие другие тождественные страницы управления и помощи Yota Личный кабинет http://yota-faq.ru/archives/9970 предназначен для подключения разных новых устройств,  а также  управления многими функциями абонента 4G.Здесь можно изменять свою скорость доступа, производить контроль расходование денежных средств и так далее.

Поделитесь статьей с друзьями

Яндекс.Метрика Индекс цитирования