Новости

Семейный быт Древней Руси

Внимание: статья была опубликована в советское время, поэтому неизбежен налет атеистической пропаганды. Статья полезна тем, что развеничает миф о "рабском положении" женщины на Руси, хотя и вынесено это утверждение в начале главным тезисом - так что при чтении просто стряхивайте лапшу с ушей :)

 

«КАКО СЯ РАЗГОРЕ СЕРДЦЕ МОЕ...»
Долгое время — почти полтора века — в русской, советской и зарубежной литературе господствовало представление о древнерусской и вообще средневековой женщине как о бесправном члене семьи и тем более общества. Большую роль в утверждении этого представления сыграла церковная концепция идеальной семьи, определявшая и место женщины в ней.
Церковь и церковные законы начиная с X века, то есть с того самого времени, когда Русью было принято крещение, пытались утвердить власть мужчины в доме и подчиненность женщины в браке, сводя ее функции в семье к роли служанки, полурабыни. «Жене старейшиною быти не даст вещей закон»,— читаем мы в «Пчеле» (XIV век). «Не супротивляйтеся, жены, мужем своим»,— вторили поучения церковных сборников.
Каких только запретов в отношении женщины ни налагала религиозная мораль! По церковным законам жена не могла выходить без ведома мужа из дому, беседовать на улице с «чюждими людьми»; не случайно и штрафы особые существовали и были равными — что для болтливых мужчин-соблазнителей, что для «прелюбодеинных» разговорчивых грешниц. «Покоривой», «смиренной», «безмолвной», во всем согласной с мужем и безоговорочно подчиненной ему должна была быть идеальная супруга, или, как ее называли церковники, «добрая жена».
Но в реальной действительности вопрос о «семейной власти» часто мог решаться иначе, поскольку повседневная жизнь, супружеские отношения, естественно, складывались no-разному в каждой конкретной семье. Так, например, летописец отметил случай, когда жена «владяше мужем» (попросту владела мужем!), что было предметом пересудов, презрения и насмешек. Упомянутый выше сборник «Пчела» нарисовал такую устрашающую картину состояния мужей, которыми командуют в семье жены: «...бывают те мужи мягци, безстыдни, бесмыслени, несвободни, раболики и простореци...»
Зависимое или самостоятельное положение женщины в браке, ее главенство в доме или подчиненность в семье определялись, безусловно, не только ее характером, но главным образом материальными причинами — экономической самостоятельностью женщины или же ее зависимостью от мужа.
Значительное расширение круга источников, которыми пользуются историки при освещении раннего исторического периоде, за счет выявления в архивах и публикации многочисленных частноправовых актов XIII—XV веков, берестяных грамот, найденных в Новгороде, Старой Рyce, Смоленске и других городах, позволило по-иному взглянуть не вопрос о правах женщины в средневековой семье, прежде всего с точки зрения права собственности, права на наследство, на владение и отчуждение недвижимости, земли. В течение почти полутора столетий ученые, не имевшие этих материалов, вынуждены были опираться в своих выводах лишь на скупые статьи древнерусских законов, прежде всего «Русской Правды». Эти законы, действительно, отказывали женщине в праве на наследство, на крупные денежные суммы, а тем более на земельные массивы.
Но, как показали акты и грамоты, реальная действительность была богаче и многообразнее литых юридических формул: русские женщины XII—XV веков наравне с мужчинами участвовали в заключении актов земельных сделок, купли и продажи земли, залогов и закладов крупных денежных средств. Имущественные, владельческие и собственнические права женщин практически не отличались от аналогичных прав мужчин одного с ними социального ранга. Это положение и легло в основу тенденции пересмотреть укоренившиеся представления о приниженности положения женщины в течение ряда периодов русского средневековья.
От X—XV веков до нас дошли приблизительно три с половиной тысячи частноправовых актов, грамот (в том числе берестяных), записей — маргиналий (на молях книг), граффити (на стенах) и т. п. Из них около пятисот могут быть использованы для характеристики собственнических прав женщин. Изучение их превращает в наших глазах древнерусских «теремных затворниц», коими женщины этого времени традиционно виделись непосвященному любителю исторических романов, в правоспособных, деятельных домовластительниц, обладавших не только приданым (право распоряжаться им, несомненно, принадлежало древнерусским женщинам), но и различным имуществом помимо него.
Прежде всего это были «примыслы» и «прикупы» самих женщин, сделанные на собственные средства, а также некоторое унаследованное имущество.
Древнерусские акты пестрят упоминаниями пожалований и дарственных, составленных женщинами привилегированного класса в пользу монастырей и честных лиц. Не случайно и в завещаниях (они назывались в Древней Руси духовными) XIII—XV веков нередко можно встретить фразу: «...а в прикупах и примыслах — вольна: кому хочет дати, ино тому и даст».
В случаях, когда родственники по мужской линии или же просто сторонние люди претендовали на земельную и иную собственность женщин, они обращались в суд, дееспособно защищая там свои права. Нередко подавали в суд и мужчины, возмущенные беззакониями, творимыми женщинами. Так поступил, например, слуцкий князь Семен Михайлович, когда пинская княгиня Мария вместе с дочерью Александрой захватили право на владение городами Слуцком и Копылом (1499 год), хотя и обещали до этого «в то не всту-патися», то есть не претендовать. «Федорова княгиня Кемского Анна», как и пинская княгиня Мария, тоже легко пренебрегла правами законных владельцев. Они жалуются в суд: «Анна селца и деревень нам не отдает, живет в них сил-но (то есть насильно.— Н. П.)». Княгиня Анна даже сумела сфабриковать фальшивые документы («рукописания»), якобы подписанные на ее имя рукою мужа Анны — Федора.
Любопытно, что в ряде земель суд XI—XV веков носил состязательный характер и правота сторон определялась в ходе судебного поединка, называемого «поле». Он представлял собой разновидность кулачного боя. Нередко в нем на равных участвовали и женщины. Об этом упоминает Псковская судная грамота (XIV век): «А женке с женкою присуждать поле, а наймиту от женки не быть ни с одну сторону (а женщине с женщиною присуждать кулачный бой, а наемных бойцов не брать ни с одной стороны)».
Мужьям в древнерусских семьях нередко приходилось занимать у жен «куны» серебром и золотом, чтобы осуществить покупку. «А ту землю купил Мина на женни куны, опришно отца и братьев своих»,— записал в своей купчей новгородец Мина, воспользовавшийся денежными средствами жены. Случалось, однако, что некредитоспособному супругу жена отказывала в таком займе и муж прибегал к простому воровству. Образ такого пройдохи, пропившего даже уворованные женские «порты», оставило нам «Вопрошание          Кирика»(XII век) — интереснейший памятник покаянной литературы, особый вид древнерусских церковных сборников, составленных по принципу «вопрос» (в котором содержится описание «пригрешения») — «ответ» (в котором сообщается, какое наказание за это «пригреше-ние» полагается). А уж как красноречива приписка на полях одного из церковных сборников, хранящихся в Центральном государственном архиве древних актов: «Плечи болят (автор — явно переписчик в монастыре или церкви.— Н. П.). Похмелен (повторяется трижды на последующих страницах; видимо, этот вопрос сильно занимал автора!). Пошел бы в торг — да кун нет. А попадья ушла в гости...»
По-видимому, подобная ситуация, когда жена в древнерусской семье оказывалась распорядительницей денежных средств и семейного имущества, была нередкой. Участие женщин в организации домашнего хозяйства в то время было весьма значительным, и именно в этой форме выражалась их роль в общей системе общественного производства XI—XV веков.
Мы нередко сетуем на то, что древнерусские женщины были ограничены «узким кругом домашних интересов», что они не имели возможности реализовать свои социальные возможности, участвовать в политической жизни. Но не следует забывать того, что это — восприятие сегодняшнего дня. В феодальную же эпоху, в условиях средневековья с характерным для него господством натурального хозяйства именно дом был основным жизненным и производственным пространством человека.
Различные документы рисуют древнерусских крестьянок и горожанок умелыми и рачительными хозяйками, управлявшими домом и домашней челядью (зависимыми людьми). «А ты, Репехе, слушате Домны и ты, Фовро»,— читаем мы в грамоте № 265, написанной неким Григорием, мужем Домны.
Женщины знатного происхождения в Новгороде и в ряде феодальных княжеств нередко владели наряду с крупными денежными суммами и землями и большим числом зависимых людей. Организацией хозяйственной жизни в своих вотчинах боярыни и княгини также занимались вполне независимо от своих супругов. Как правило, это оговаривалось и в завещательных (духовных) документах: «.„сыновьям в то (владение.— Н.П.)
не вступатися, а волостели, судьи и тиуны (то есть вся администрация.— Н. П.) — все княгинииы». Земельная собственница, вступив в права владения, сама объезжала свои уделы, назначала наместников. Так возникал своеобразный административный центр вотчины — Большой двор. Описание такого двора мы можем найти в новгородских писцовых книгах XV века, применительно к владениям крупных боярынь — Анастасии Григорьевой, Марфы Борецкой.
Марфа Борецкая — особая фигура в отечественной истории. Она происходила из рода бояр Лошинских, замужем была дважды, и боярин Исак Андреевич Борецкий был вторым ее супругом. В 1428 году Исак Андреевич был выбран посадником, и Марфа получила имя «посадницы», то есть жены посадника. Второй муж Марфы, как и первый, рано умер, и Марфа со своими детьми выдвинулась в конце 60-х годов XV века на политическую арену. К этому времени она была крупнейшей земельной собственницей Новгородской республики — ей принадлежал огромный массив: приблизительно две трети новгородской земли. Марфа встала во главе боярской группировки, ратовавшей за подчинение Новгорода Великому княжеству Литовскому, а не Москве, поскольку в разговоре с новгородскими послами московский великий князь Иван III применил к Новгороду термин «отчина моя», что было рассмотрено как покушение на независимость этого традиционно вольного города.
Марфа Борецкая, как указывает Новгородская летопись, по-видимому, предполагала выйти замуж за одного из влиятельных литовских князей, так что вместе с этим актом Литве были бы переданы — как приданое Марфы — все ее новгородские владения. Эта кзло-хитрева жена», как называет ее летописец, «сплетеся лукавыми речьми» с литовским князем Михаилом, а в 1471 году выступила вместе с сыновьями на вече против подчинения Новгорода Москве. «Тою окаянною мыслью нача прельщати чернь, весь народ православный...» — говорится далее в летописи, рассказывающей о подготовке новгородцев к решающей битве с московским войском.
В том же году эта битва состоялась на реке Шелони. Здесь новгородские ремесленники, составлявшие костяк войска, собранного Борецкой, потерпели поражение от рати московского великого
князя. Причина неудачи крылась главным образом в том, что новгородцы были не слишком привычны к военному делу; летопись говорит о них, что они, «родив-ся, на лошади не бывали...». К 1478 году группировка Марфы Борецкой потерпела окончательное поражение, Новгород был присоединен к Москве, но Марфа оставалась стойким и последовательным вождем оппозиционных сил до конца своих дней.
Женщин, подобных Марфе, крупных и ярких политических деятельниц, было немало в отечественной истории. Независимость и самостоятельность, проявленные такими женщинами, их талант как политических деятельниц обусловливались, конечно, их экономически устойчивым положением, ведь все они были представительницами господствующего класса или привилегированных слоев общества. Для большинства же древнерусских женщин доступ к политической деятельности был закрыт законами феодального строя.
Богатых невест, подобных Марфе Борецкой, было, конечно, немного. Да и женитьба на подобных ей помимо общественного престижа, сытой жизни в теплой «истбе» (слово «изба» произошла от глагола «топить», «истопить») и довольстве могла обернуться для мужчины обратной стороной: появлением в доме вместо послушной рабыни соперницы, претендующей на главенство в семье. Так, брак по расчету, по мнению Даниила Заточника, автора знаменитого «Послания», или «Моления», к князю Ярославу Владимировичу (XII век), сулил появление в доме «ртастой» и «челюстастой» образины, которая под именем «злой жены» известна нам по многим памятникам. Собирательный образ «злой жены» отразил существование в древнерусском обществе независимых, «непокоривых» ни мужу, ни закону женщин, которые «ни священника чтят, ни бога ся боят». Такие жены были особенно опасны проповедникам покорности и терпения как в семье, так и в обществе. «Уста незаперта» «злой жены» провозглашали несогласие с ущемленным положением женщины в семье и обществе, то есть тот самый «мятешь» и «велику пакость» и опасные «великие исправления», которые были сродни проявлениям социального или антирелигиозного протеста. Не потому ли церковь запрещала женщине «глаголить» при людях, рекомендуя обо всем «въпрашать» мужа дома, что боялась этих вопросов и «дерзновений», превращавших «послушьство в словесы»? Не потому ли под пристрастным пером древнерусских церковников независимая домохозяйка и воспитательница, самостоятельный и правомочный член семьи, обладающий и правами, и авторитетом, превратилась в «облизьяну» (обезьяну), что «мажется и красится паче меры», «дом свой не бережет», сама «не работав, работит мужа», и даже в «прелюбодейку и упьянчиву» изменницу? И не есть ли устоявшееся представление о древнерусской женщине как о бесправном и забитом существе следствием многовекового влияния на наше сознание все той же православной концепции семьи?
Конечно, нельзя отрицать, что многочисленные судебные акты, особенно позднего происхождения (с XVI века), засвидетельствовали главенство мужа, подчиненность женщины. Тем не менее даже судебные документы, памятники уголовного права Древней Руси X— XV веков позволяют представить многих женщин этого времени не молчаливыми и «покоривыми» домашними рабынями, а весьма активными защитницами своих прав в семье и человеческого достоинства.
Известно, что закон Древнерусского государства, как закон любого феодального общества, не предусматривал уголовных наказаний за нанесение побоев собственной жене. Однако церковь могла наложить на такого супруга церковное взыскание (епитимью) сроком до шести лет, включавшее строгий пост, поклоны, покаяние. Пострадавшие женщины, оправдавшись перед лицом общественного мнения («извет давши перед людьми»), нередко просили у священников развода («разлоучения») и добивались его. Другие их современницы в ответ на побои супруга нередко и сами пускали в ход кулаки. В случае, если в подобной потасовке муж получал увечья, жена компенсировала их денежным возмещением в 3 гривны (против 6 гривен штрафа за побои, нанесенные ею постороннему человеку и особенно женщине). Ряд памятников древнерусского права выделяет даже «драку по-женьски», понимая под нею «укусы и одеранье». Среди драчливых «затворниц» было немало и таких, что избивали даже «отцов духовных» и «срамословили им». Покаянная литература неод-
нократно упоминает о них, назначая суровые церковные наказания. Известный Устав князя Ярослава Владимировича (XII век) ввел специальные денежные взыскания, штрафы за «драку по-женьски», за побои, нанесенные собственному мужу, и словесные оскорбления. Видно, словесные перебранки случались в древнерусском быту нередко.
Примечательно, что некоторые оскорбления — клевета, ругательства,— если были «налаяны», наговорены при свидетелях, могли повлечь за собой и денежный штраф. За несправедливое обвинение жены в «блудодействе» мужчина мог поплатиться штрафом, равным плате за «пошибанье» (изнасилование). С другой стороны, и женам, не сдержавшим своего языка в пылу семейной ссоры, отцы духовные обещали проклятия и вечные мучения. Против описания этих мучений, ожидающих болтливых женщин, в одном из древнерусских сборников сохранилась чья-то приписка: «Постой-ка, Ирина, склевета на мя...» В исповедальных книгах того времени мы находим наказания тем «непокори-вым женам», что «лаяли», «бились», «плюнули на лице» своим безропотным мужьям.
Однако судебные акты, взятые обособленно, могут дать ложное представление о семейной жизни в Древней Руси как о совокупности драк и конфликтов. Между тем летописные свидетельства говорят нам о многочисленных примерах «лада и береженья» между супругами в древнерусских семьях — это Ян и его «подружье» Марья (XI век), князь Мстислав Владимирович и его супруга (XII век), Владимир Ва-силькович и его жена, которую он звал не иначе, как «княгиня моя мила Олго» (XIII век). А-какое выразительное любовное послание написал оставшийся неизвестным новгородец, далекий от проповедуемого церковниками богоугодного аскетизма: «Како ся разгоре сердце мое и тело мое и душа моя до тебе и до тела до твоего и до виду до твоего, тако ся разгори сердце твое и тело твое и душа твоя до мене и до тела до моего и до виду до моего...»
Микроклимат в семье зависел, по мнению древнерусских составителей «учительных» сборников, именно от женщины: «...подобает жене мужа своего иметь яко главу на плечах, а мужу жену свою — аки душу в теле», «подружье (жену.— Н. П.) свое храни яко оуд свой (то есть как часть своего тела.— Н. П.): зане едино еси есть тело с нею...»
Какие примеры трогательной любви и привязанности супругов оставила нам древнерусская литература, богатая образами целомудренных и верных жен! Как не вспомнить тут Февронию Муромскую, Евпраксию Рязанскую, Ульянию Вяземскую... История любви последней трагична: она была женой князя Семена, находившегося в вассальной зависимости от Юрия Мстиславича Смоленского. Смоленский владыка хотел Ульянию «принудить с ним жити, она же сего не хотяще». Верность и, любовь к мужу стоила Ульянии жизни, поскольку разгневанный Юрий Мстисла-вич велел четвертовать и утопить несчастную женщину.
Отношения между супругами в древнерусских семьях находились на протяжении всей феодальной эпохи под явным и неустанным контролем церковников. Это относится и к интимным сторонам их, регламентировать которые церковь старалась с удивительной бесцеремонностью. Жить в браке «плотогодия не творяху» (т. е. не вступая в сексуальные отношения друг с другом.— Н. П.) почиталось «святым делом» в поучительных сборниках православного духовенства; естественное человеческое влечение объявлялось греховным уже в помысле: «...всяк възрев на жену яко же похотети ей, уже прелюбодейство створил с нею в сердци своем (всякий, кто посмотрел на женщину с мыслью о желании, уже сотворил прелюбодеяние в своем сердце)». Священники стремились с помощью исповедальной информации выведать все подробности скрытых от людских глаз взаимоотношений между супругами, чтобы ввести свои ограничения, «дни запретов», относя все «сласти тела» к проявлениям «похоти богомерзкой». «Вслед похотий своих не ходи. Памятуй: воздержися! Не прилепляйся любодеицам! — Погыбнешь!» — учили христианские проповедники. «Едино есть бедно избыти в человецех — хотения женьска»,— сетовали они. Церковники исходили из общей концепции о порочности сексуальной жизни вообще: «...грех с женами имети приближенье, если не чадородия ради, но слабости ради».
Христианские воззрения на женщину как на «сосуд греховный», «нечистое существо» широко известны. Путь к избежанию женщиной «порока» церковники видели лишь один — частое рождение «чад», ибо «велико зло есть, еще не родятся дети, сугуба брань». И потому многолетний пост назначался тем женщинам, которые «не зачати тьщились». Использование зелий, наветов, наговоров как средств избежания беременности квалифицировались церковью как детоубийство («жена, скажающа в собе отроча, душегубица наречется...»). Аборты, как и все, что «чрес естьства створено быша», карались чрезвычайно строго: «...еще животное (то есть живое.— Н. П.) — 15 лет, аще образ есть — 7 лет, аще зарод еще — 5 лет поста».

Наталья Пушкарева - канд. исторических наук

 

----------------------

Издавна на Руси было любимо серебро, за его красоту, здоровье и дешевизну в сравнению с золотом. Фирма Кавида изготавливает столовое серебро http://kavida.ru/secular/stolovoe_serebro/ в лучших старинных традициях. Кроме этого, вы можете здесь найти оригинальные подсвечники, торшеры, сувениры и многое многое другое. Заходите на сайт и выбирайте.

 

 

Поделитесь статьей с друзьями

Яндекс.Метрика Индекс цитирования