Новости

Клавесины в теремах

 

 История музыки https://livemusical.kz/mp3/bejb-t-or-an-zh-reg-d-ty-da-2019/7521 на Руси

МОСТОВЫЕ ДЕНЬГИ
Семнадцатый век. Слишком близкий, чтобы им занялись археологи, слишком далекий, чтобы сохраниться без наслоений и перемен. Время перед Петром и после Ивана Грозного, от опричнины до «потешных», от монастырской непреклонности средневековых нравов до богохульных пиршеств Всешутейшего собора. Между — Борис Годунов (жертва клеветы? незадачливый убийца?), Дмитрий Самозванец (чудом уцелевший сын Грозного? безвестный Гришка Отрепьев?), красавица Марина Мнишек. Смутное время, так назвала его история, отчеркнутое выступлением ополчения Минина и Пожарского. И сразу зa ними затишное благолепие дома Романовых, «смиренных духом», «тишайших», взорванное рванувшейся к престолу Софьей.
События, подвиги, характеры, страсти... Так случилось, что лучшие памятники созданы этому веку в позднейшем искусстве: пушкинский «Борис Годунов», «Минин и Пожарский» на Красной площади, музыкальные драмы Мусоргского. В них — приговор, талантливы» и убежденный, н с приговором этим не спорят историки. Да, впереди — реформы, перестройка всего: от человеческого сознания до мебели н посуды. Это все впереди, а пока медленно проходит целое столетие. Не в бурном произрастании нового, наоборот — в западающих сумерках фанатизма, судорожной привязанности к прошлому, неверия в перемены. Какому же исследователю улыбнется цель — показать, как сгущается перед рассветом тьма? «•Ваша специальность — семнадцатый век?» — «Что вы! Шестнадцатый (или восемнадцатый)!» И в торопливости ответа и в обиженной интонации — устоявшаяся традиция историков искусства, музыки, театра, культуры.
И в самом деле, разве что-то важное происходит в это время в искусстве; уже не иконопись — та, по большому счету, еще не живопись — лишь робкие попытки научиться ей. Уже не монументальная простота храмов XVI  столетия, еще не барокко петровских лет. Так, пестрядь дробных, суматошных деталей, кирпичных орнаментов, майолики, слишком ярких росписей. Уже не гудки и гусли Древней Руси, еще не музыкальные инструменты наших дней, знакомые всей Европе.
К тому же это время заперто за десятью замками. Случайно, мимоходом в семнадцатый век не заглянешь. Глаз, испытанный на всем многообразии почерков позднейших столетий, бессилен перед щеголеватой скорописью XVII века. Написание многих букв, «титлы» — сокращения. Будто новый, совсем незнакомый язык. Нужны месяцы, даже годы, чтобы овладеть искусством бегло читать и переводить. Без этого какая работа, ведь для историка она всегда в архиве.
Предубеждения относительно XVII. века были мне хорошо знакомы со студенческой скамьи, а повседневная работа не давала повода в них сомневаться. И уж тем более таким поводом не могла служить извлеченная из Центрального архива древних актов перепись «Мостовых денег» Москвы за 1718 год. Каждый москвич платил особые деньги на городские мостовые — бревенчатые, чаще досчатые островки, тонувшие в непролазной грязи широко разъезженных улиц. Кто жил в городе, чем занимался — все там есть: трудно себе представить более обстоятельный рассказ о Москве, сумей только его сложить.
ВАСИЛИЙ  ИВАНОВ СЫН
РЕПЬЕВ. ПРОФЕССИЯ:
ОРГАНИСТ
Мастер назывался Репьевым — Василий Иванов сын Репьев. Перепись говорила, что он был живописцем и занимался «преоспехтирным делом»  - писал декорации для театра и для садов. О
театре тех лет мы знаем мало, о садах и вовсе ничего. Известно только, что требовали сады «перспектив» — изображенных на холсте павильонов, аллей, замысловатых беседок, скульптур. Вот этим-то редким ремеслом владел художник, случайно встреченный мной в переписи «Мостовых денег».
Вероятно, мастерство Репьева ценилось, иначе откуда бы появиться у мастера двору «в Белом городе Покровской сотни на тяглой земле, идучи от Покровских ворот в город на левой стороне». Свои грядки с капустой, огурцами, луком, делянки ржи и овса, свой хлев со скотиной, своя банька, амбар, сарай, погреба, все вокруг дома, за глухим частоколом бревен — обычное хозяйство москвича. Благополучие художника было прочным, устоявшимся. Переписи рассказывали об этом год за годом. Но говорили они и о другой, совершенно поразительной вещи! Оказывается, Репьев к тому же играл на органе, и этим тоже зарабатывал себе на жизнь.
Орган? Да может ли это быть? Московская консерватория, филармония в Ленинграде, Зал Чайковского, — даже сейчас знаешь все инструменты наперечет, всегда в концертных залах, огромных, торжественных. А тогда, среди тягучего перезвона «сорока сороков» московских церквей, когда каменные палаты были редкостью, а стекла в окнах диковинкой, как можно себе представить орган? К тому же Репьев был не дворцовым органистом, а «вольным», игравшим у разных заказчиков. Ничего не скажешь, это было загадочней самого «преоспехтирного дела», которым я тогда занималась.
Но где искать ответа, простой справки наконец? Архив, тем более архив XVII столетия, не знает указателей — ни тематических, ни предметных, ни именных. Вместе с тем бюрократическая машина была на полном ходу уже с начала XVII века, захлестывая каждое дело сотнями запросов, справок, отписок. Искать орган было бессмысленно, отдельного и притом никакого не именитого человека, Репьева, — тем более. Правда, была у меня крохотная зацепка: в одной из переписей Репьев назывался «выходцем из Литовских земель». А раз так, должен был им интересоваться Посольский приказ — министерство иностранных дел Древней Руси. Со Смутного времени вел он строжайший учет — кто, когда, где, почему приезжал в Московию или уезжал из нее. Да, сведения о Репьеве встречались, больше того, их мозаика постепенно укладывалась в стройное целое.
Как должны были любить и ценить в Московии пение, чтобы искать певчих с хорошими голосами и за рубежом, и на своих отдаленных окраинах. Этой любви обязан Репьев своим приездом в Москву — его забрал в хор один из высоких церковников. У юных певчих в те годы была вполне сносная жизнь: сытная еда, жалованье, одежонка — когда теплый кафтан, когда телятинные салоги, когда зимняя шапка, а то  и рубаха с портами. Везло маленьким артистам! На Руси еще нет школ, но певчих учат грамоте и цыфири, пению и игре на музыкальных инструментах. Было бы желание учиться! Репьеву досталось изучать латынь, да где-то, кстати, узнал он и «преоспехтирное дело».
Так что найти себе применение, когда «спадал» голос, было нетрудно. Побывав с русским посольством в Курляндии, Репьев начал работать при царском дворе, писал, по его собственным словам, «перспективы и иные штуки». Но тут-то избыток таланта сыграл с ним злую шутку: на него обратил внимание любимец Алексея Михайловича всесильный Артамон Матвеев, в чьем доме воспитывалась мать Петра.
«Худородный» дворянин, Матвеев начинал в невысоких чинах. Служил он на Украине, потом воевал и из всех своих жизненных перипетий вышел убежденным «западником», а попав в милость к царю, смог и открыто заявить об этом. В московских домах стен не было видно из-за икон, у Матвеева висели картины. Боярыни прятали' на дне сундуков укутанные в тряпки — «от сглазу» — зеркала, у Матвеева они украшали палаты. Москва привыкла к лавкам, на них и сидели и спали, матвеевский дом был полон мягкой мебели. И стол у новоиспеченного боярина ломился, не как у других, от меда и пива, — от заморских вин. а гостей развлекала хорошо обученная труппа крепостных, были свои музыканты. Остались после Матвеева и интереснейшие литературные опыты, остались исторические исследования (кто думал о них в XVJJ веке!). Вот не хватало только в те годы Матвееву хорошего органиста! И молчал украшавший дом большой орган. Репьев оказался находкой. Правда, он не захотел перейти к Матвееву.
Отказ удивил, но никак не остановил властного боярина. «Боярин Артамон Сергеевич Матвеев, писал позднее художник, — взял меня поневоле, держал меня скована на Посольском дворе в железах многое время и морил голодною смертью. И будучи у него... многожды на комедиях на органах и на скрипках играл неволею по его воле». • Спору нет. была у Матвеева привычка исполнять каждую свою прихоть, 'только здесь, оказывается, заторопился он по другой причине. Посольский приказ готовил посольство в далекую Бухару. По особой просьбе бухарского хана везло оно ему орган, а к органу требовался органист. Матвеев опасался, что выбор царя падет на Репьева, а ему хотелось сохранить его для себя, вот и убрал он его с царских глаз — подальше да поскорее.
В   КРЕМЛЕ.   НА  ОТКОСЕ МОСКВЫ-РЕКИ
Итак, судьба Репьева получила объяснение. Но зато все остальное! Почему пришла бухарскому хану мысль просить об органе именно Москву? Выходит, слышал, он -об органах, слышал и о том. что есть они в Москве. Но откуда? И вот в бумагах Посольского приказа черным по белому написано, что распоряжением Алексея Михайловича орган для хана строился в Москве. Для этого органной мастерской в Москве пришлось быстренько разобраться с другими заказами, а заказы были разные: органы на 270 и на 500 труб, клавесины, большие — для старших царевен, поменьше, «потешные», — для царевича. И не для музыкантов вовсе — сами играли!
Вот и верь привычным представлениям. Спрятанные от посторонних глаз, полуграмотные, тупеющие от безделья и лузганья семечек царевны и боярышни играют на клавесинах. И одно не мешает другому. Грозная царевна Софья — за клавесином.
До чего же все просто! Просто и невероятно! Мастерская органов в нашем Кремле, на откосе Москвы-реки, рядом с мастерскими, где шились пудовые, тонувшие в мехах и дорогих тканях царские одежды, тачались цветные, с щегольски загнутыми носками сафьяновые сапоги, переписывались книги, ковалось оружие, писались
иконы. Документы не оставляли места для сомнений: было, все было. И в жизни, той жизни, о которой мы даже не догадывались, одно не противоречило другому, а совмещалось с ним — клавесины и терема.
Бухарский хан знал, кого и о чем просить. Но, оказывается, он был вовсе не первым. В делах Посольского приказа несколькими годами' раньше развертывается история первого (не первого ли вообще в истории Азии?) отправленного нз России на Восток органа. В тот первый раз орган отправляли в Персию. Почти два года потратило посольство, чтобы «вручить» орган, и вернуться обратно.
...Уезжали и возвращались посольства, строились новые инструменты, только в жизни «взятого в рабство» Репьева ничего не менялось. Соглашения между ним и боярином так и не состоялось. Художник требовал полного освобождения, и. если все-таки его получил, причина тому была простая — смерть царя. Сменился царь — сменились те. кто толпился у трона. Безвестному музыканту повезло гораздо больше, чем всесильному Артамону Матвееву. — он снова стал вольным. Матвеев, лишенный всех богатств, чипов и должностей, был сослан в Пустозерск. Над ним тяготеет обвинение в чернокнижии — колдовстве, связи с нечистой силой.
Из полученного жестокого урока 'Репьев твердо усвоил одно — надо оставить орган. Это занятие угрожает личной свободе. И в самом деле! Вскоре после освобождения Репьева в Посольский приказ поступает донос «капитана солдацкого строю», что сбежа-Л1' жившие под его надзором музыканты. Резолюция следует немедленно: «По указу великого государя послать его, государя, погонные грамоты... велеть тех беглых музыкантов, поймав, сковав, привести к Москве с провожатыми с великим бсреженьем...». «Великое береженье» — в кандалы! Одно не исключало другого. А рядом, на густо пожелтевших, небрежно оторванных листках, спешные отписки воевод из Пскова, Путивля, Севска — что сделано, чтобы задержать беглецов. Без малого погоня за Самозванцем, как рисовалось Пушкину в «Борисе Годунове».
Но Репьев слишком поторопился. С органом что-то случилось. Хотя все шло будто само собой. Из-за смерти Алексея Михайловича прекращаются спектакли. «За ненадобностью» вывозятся из всех кремлевских палат органы. Еще многих органистов поощряют царские награды, но достаточно внимательнее вчитаться в документы: ПРИЧИНЫ наград не связаны с органом. Органных дел мастера это искусные столяры, редкие резчики по дереву и выдающиеся конструкторы. Чего только им не приходилось делать!
И все-таки должна была существовать причина перемен! Документы степенно перечисляли факты, но факты не объясняли сами себя. Может быть, прихоть? Прихоть Алексея Михайловича? Не имевший корней н местной традиции орган исчез после того, как исчез его покровитель?
Московия сама ввезла первые органы на Восток, а откуда они появились у нас? Но как совместить с западной модой изданный
именно Алексеем Михайловичем печально известный указ о запрещении в чем бы то пи было подражать иностранцам? Указ гласил, чтоб дворяне «нноземскнх и иных звычаев не перенимали, волосоп у себя на голове не постригали, тако ж платья, кафтанов и шапок с иноземческих образцов не носили и людем своим потому ж носить не велели. А буде кто впредь начнет волосы подстригать, и платье носить и иноземского образца или платье объявится на людех их,и тем от великого государя быть в опале, из вышних чинов писаны будут в нижные чины». Почему для органа, явно чужеземного инструмента, — так думаем мы сейчас. — делал исключение царь? Просто любил? Любил и потому был уязвим только в этом «органном» пункте? Да нет. все оказалось сложнее.
У органа были на Руси корни, настоящие, ветвистые, цепкие, упорно уходившие все глубже к истокам столетия. Архивы сохранили чуть не одни приходо-расходные книги. А в них нет подробностей. Одно слово — бухгалтерия. И все же... Органисты— один, другой, десятый, двадцатый — ведь жалованье надо было платить каждый месяц. И отчитываться в выплаченных деньгах! Свои, местные, — их много н платят нм скупо, приезжие из Голландии. Дании, Саксонии — их мало и плата им пощедрее, да и выдается без задержек. Иногда своим удавалось дождаться поощрения, как Лукьяиу Патрикееву: он получил пару аршин лучшего сукна за то, что уж очень хорошо играл на царской свадьбе в 1626 году. Но это редкость! Обычно дело обходилось грошами, и то по большим праздникам.
ТРАДИЦИЯ   РУШИТСЯ
В науке есть извечный спор — между фактами н традицией. Казалось бы. какой тут конфликт: факты свидетельствуют — традиционной концепции остается уступить. И как же редко и трудно это происходит. Традиция держится стойко, черпая силы в памяти студенческих лет, институтских лекций, школьных уроков, энциклопедических справок. Традиция — это «каждый знает, что...». В моем случае «каждый знал, что» если появился на Руси орган, то из Немецкой слободы в Москве. Считалось, что жили иностранцы, отгороженные прочно от города специальными заставами стрельцов и суевериями, жили, ни в чем не изменяя привычному быту, укладу жизни, модам. А мода нет-нет да и начинала просачиваться к москвичам. Как раз отсюда, от слободских церквей— католических, лютеранских, протестантских — и вели историки музыки происхождение органа на Руси. Только так можно объяснить страсть к органам у Алексея Михайловича.
Все было просто н логично, но музыковеды прошли мимо фактов, которые хорошо знали историки. Первая Немецкая слобода дотла сгорела в Смутное время, в 1611 году, и почти полвека ее покинутое чернеющее пепелище пугало прохожих и проезжих. Иностранцы расселились по всему городу, перемешались с москвичами, и когда в 1652 году вышел царский указ об отводе для них новых земель — Новонемецкой слободы.
одни этим воспользовались, другие нет.
Конечно, слобода все равно появилась, стала многолюдной — народ из-за рубежа подъезжал беспрерывно. Росли дома, разбивались сады, мостились улицы, появлялись и церкви, только совсем иные, чем их принято теперь представлять: богослужения для - всех вероисповеданий шли в самых обыкновенных домах, без колоколов и без органов. Этому искренне изумляются все современники, приезжие с Запада. Но чему, собственно, удивляться: в таинственную н непознанную страну выбрались люди, больше надеявшиеся на себя, чем на бога. Благочестие было для них пустой, хоть и обязательной проформой.
Ну. хорошо, допустим, впечатления путешественников носили случайный характер, а городские переписи? Переписи Немецкой слободы с завидным упорством утверждают, что органистов среди ее жителей не было. Вот случайный документ. В 1671 году в слободе задерживаются бродячие музыканты, на допросе они показывают, что они люди (значит, крепостные) бояр Воротынского и Долгорукого и с разрешения своих господ ходят по домам и играют «в арганы и в цимбалы и в скрипки и тем кормятся». -Для перевозки органов» им требовались подводы с лошадьми. Сомнений не могло быть: Немецкая слобода не имела ни собственных органистов, ни даже инструментов.
«ИГРАТИ    В   ОРГАНЫ»
И все-таки, думая об органе, представляешь себе только Западную Европу, а ведь это опять традиционное представление, и оно снова не уживается с фактами. Древний Рим — вот родина органа. В начале нашего века он не имел ничего общего с христианской церковью. Напротив — первые, скрывавшиеся еще в катакомбах адепты новой веры ненавидели орган. Он воплощал в себе для них все богатство чувств и ощущений, жизнелюбия последних язычников. Прошло несколько веков, н интерес к органу возродился в Византии. Усовершенствованный руками византийских мастеров, орган победителем возвращается в Западную Европу — Италию, Германию, Францию. Но до XIV столетия пальма первенства принадлежит Византии и только ей. Может быть, оттуда орган попадает на русские земли? И потому-то русская церковь не связывает его с католицизмом и вообще влиянием Европы? Правда, у нее свои счеты с инструментом. Но это уже совсем другие счеты:
Трубы, органы, кимвалы бряцаху.Сердца зрителей в радости возбуждаху,
— писал в XVII веке один из первых русских драматургов Симеон Полоцкий. «Играти в органы» значило по-русски веселиться, радоваться, отдаваться не связанным церковной уздой чувствам.
И вот отсюда-то совсем нелегкая и непростая судьба органа на Руси. Конечно, многое, еще очень многое неизвестно и непонятно. Как впервые пришел в Россию орган в те далекие века и какой именно это был век, как он приживался на новых для него землях и, не ограничившись княжескими теремами, разошелся среди народа? Как все это было? Где и у кого учились первые органисты? Нелегко установить любой свершившийся факт — слишком скупа Древняя Русь на документы, слишком немногословны летописцы. Где уж тут узнавать отдельные обстоятельства.
Известно только, что наряду с многоголосными органами широкое распространение имели и так называемые портатнвы, уменьшенные их издания, инструмент, который музыкант мог поставить к себе на колено или повесить через плечо.
И как много должно быть в стране органов, как велика привязанность к ним, если... В 1551 году церковный собор осуждает скоморохов-органистов. Слишком много их развелось, слишком часто звучит органная музыка — на всех свадьбах, празднествах, народных гуляниях. Но уже при Борисе Годунове открывается Потешная палата, и первое развлечение в иен — орган.
Умирает .первый царь из Романовых. Его сын Алексеи Михаилович очень молод, влияние перехватывают церковники, и орган тут же замолкает. Но первые победы на западных землях, укрепление царской власти — и снова расцвет органной музыки. И снова все повторяется, умирает Алексей Михайлович — снова слишком молод сменивший его на престоле сын, а церковники ие дремлют. Потому-то и оказываются ненужными меры предосторожности, принятые Репьевым. Вес новое правление никто не проявляет никакого интереса к органу, И давно никто не охотится за органистами... Вскипали волны церковной реакции — ему приходилось потесниться, отступить, опадали — он снова занимал свое привычное почетное место.
С приходом к власти малолетнего Петра возвращаются из опалы и орган и боярин Матвеев, с великими почестями доставленный в Москву. Но призрак прошлого недолго страшит Репьева. Наступающая развязка не уступает по своей стремительности хорошему кинорепортажу. 27 апреля 1682 года Петр провозглашен царем, 11 мая Матвеев убит стрельцами во время вспыхнувшего бунта, в Кремле, на глазах многотысячной толпы.
ОРГАНЫ ДУБОВЫЕ   ВЕСЬМА ХУДЫ И  НЕГОДНЫ  ВО МНОЖЕСТВЕ
А орган — орган возвращает свои былые права, начинает на нем играть и Репьев. Только что в жизни повторяется? Орган снопа свободен, никто против него не выступает, но исподволь, вначале совсем незаметно, что-то » музыкальной жизни начинает меняться. Что именно и почему? Раз-не может на это прямо ответить архив? Тут становится в дворцовом штате больше исполнителей па духовых инструментах, там покупается больше труб, здесь ведомость говорит об оплате занятий на палторне и гобое. Но последний и окончательный удар наносит органу .страшный московский пожар 1701 гола.
Летописная запись звучит, как былинное сказание. «1701 года июня в 19-м числе, в 11 часу, в последней четверти учинился пожар в Кремле города... И разошелся огонь по всему Кремлю, и выгорел царев двор весь без остатку, деревянные хоромы и в каменных все, нутры и в подклетах. И Ружейная полата с ружьем, и мастерские государевы полаты; и на Москве-реке струги и на воде плоты и Садовническая слобода без остатку погорели. И того дня было в пожар в Кремле невозможно проехать на коне, ни пешком пробежать от великого ветра и вихря; с площади подняв, да ударит о землю и несет далеко, оправиться ие даст долго; и сырая земля горела на ладош, толщиною».
Выгорел  Кремль, царские и боярские дворы — а было  их там немало, — в пламени пожара погибли многие органы и мастерская, где   их  делали   и  чинили.   Конечно, органы были хорошо известны и   в  других   русских   городах,   но все   же   их   центром   оставалась Москва. Теперь же  именно здесь надо было  начинать  все с  начала, но этого как раз и не произошло.  Кипучая  суматошная  жизнь петровского    двора  —   все    время   в   разъездах,   все   время   на колесах — не допускала и мысли о перевозке громоздких, требовавших специальной заботы и обслуживания  инструментов.     Мастерскую  не  стали  возобновлять,  никто не заказывал новых, да и не берег   старых   органов.    Погибли многие инструменты, принадлежавшие попавшим в опалу боярским семьям. Спрос на них постепенно сходит на нет. Потому и позднейшие   переписи   перестают   упоминать, что был мой Василий Репьев когда-то органистом.  Первый раз он 01 казался от органа сам, второй это сделала за  него,  и уже окончательно, жизнь. Подходил к концу сек органов.
Сколько поколении научились грамоте по знаменитому «Букварю славено-русских письмен» 1694 года Кариона Истомина. Среди предметов на букву О, под-колесами огромных очков фундаментальный, щедро разукрашенный шкаф — орган. Истомин нашел ему место в букваре. И это не случайно- Кому и когда приходило в голову учить ребенка сразу и азбуке и незнакомым ему вещам? Значит, дети в XVII столетии хорошо знали органы. А позже? Они исчезают из букварей.
И вот последний документ — документ XVIII века. «Опись казенного комедиантского убору», московская, составленная «1734-го году декабря 30 дня. Театральное имущество — потрепанное, новенькое, перегнившее, в полной и беспросветной неразберихе:
4 трубы медных пожарных — испорчены
фигуры,   писанные   на   холсте, — погнили, одне арганы дубовые, наклеены были  орехом   и   при   них свинцовые     трубы   —   весьма худы и негодны во множестве... Последний   документ,   последнее воспоминание...   Впрочем,   так   ли это? Орган остался жить  (только как, и каких формах?)  — в звучании   народных   песен,   в  зарождающихся симфонических и оперных  произведениях, в первых оркестрах, во всей нашей музыкальной культуре. Но этим еще предстоит   заниматься   ученым,   историкам,   музыковедам.      Орган   — только   подробность,  только  один штрих   в   действительной   истории XVII   столетия,  которая   начинает раскрываться   перед  нами.

 

Н.  МОЛЕВА.
кандидат
искусствоведческих наук

 

Поделитесь статьей с друзьями

Яндекс.Метрика Индекс цитирования