Новости

Слухи и страхи во время Февральской революции

 

 

Попытка февральского переворота 1917 г. оказалась неудачной благодаря Совету солдатских депутатов, единогласно проголосовавшему за сохранение монархии. Да и действия тайной монархической организации, отстреливавшей теплыми весенними ночами из своих автомобилей сторонников демократического строя, сковывали активность воспрянувших было духом либералов. Правда, беды, обрушившиеся на Россию в тот год, на этом не закончились: в российских столицах запылали костры массовых ритуальных убийств китайцами, кавказцами, евреями и цыганами представителей русской национальности, уничтожившие значительную часть населения Петрограда и Москвы. И даже захватившая в конце августа Петроград немецкая армия поспешила покинуть город, так как оставшееся в живых население, еще в июле перекусанное стаями бешенных собак, представляло собой безумную неуправляемую массу...

В этом месте (если не раньше) читатель наверняка задумался о психическом состоянии автора статьи — не его ли самого укусила собака из упомянутой стаи? — либо решил, что видит перед собой очередную попытку «переписать» историю с точки зрения «новой хронологии», или просто заклеймил все как бессовестную ложь (вариант профессиональной некомпетентности, исторической безграмотности автора, надеюсь, можно не рассматривать). Вместе с тем, пишущий эти строки берет на себя смелость настаивать на адекватности упомянутых фактов. Вот только адекватности не имевшим место событиям, а будоражившим революционизированное общество представлениям, настоянным на слухах и страхах. По-видимому, если бы стало возможным показать предыдущий абзац в 1917 г. какому-нибудь современнику в качестве учебника будущего, написанное хотя и ввергло бы его в ужас, но было бы принято за правду, так как именно такие картины и рисовались в больном воображении горожан в кризисном 1917 году.

В задачи данной статьи отнюдь не входит реконструкция подобной -виртуальной истории», порожденной людскими кошмарами и ужасом. Вряд ли бы это стало достойно ученого-историка. Однако изучение причин появления и распространения подобных слухов, исследование их значения, той роли, которую они играли в социально-психологической обстановке 1917 г., а также выявление их содержания и сюжетов поможет не только понять природу революции как социального феномена, но и приоткроет завесу над отдельными событиями политической истории 1917 года.

Как следует из изученной проблемы, слухи и страхи выступают естественными спутниками революции. В период, когда социальная и политическая системы являются устойчивыми, ничто не нарушает их взаимодействия,

 

[163]

 

человек в какой-то степени застрахован от всевозможных превратностей судьбы. Он может быть уверенным в своем завтрашнем дне, иметь твердые убеждения и критически относиться к любой сомнительной информации. В основе его деятельности лежит рациональное мышление. В период общественных кризисов происходят процессы, разрушающие стержневые основы как социальной системы в целом, так и жизни отдельных обывателей. Вот тут-то и выходят на поверхность все подсознательные опасения и страхи, внося в жизнь индивидов определенную нервозность, меняя ту привычную повседневность, в рамках которой протекала предыдущая жизнь. С точки зрения социальной истории, поднимающей проблемы исторической антропологии, исследование структур повседневности и связанных с ними психологических особенностей жизни отдельных индивидов представляет собой большой интерес, помогает изнутри ощутить те или иные политические реалии сквозь призму восприятия их современниками. В этом контексте далеко не последнюю роль играют субъективные переживания отдельных людей, а также те слухи и опасения, которые стали достоянием широких масс, образуя определенную психологическую атмосферу данного социума.

В историографии подобные проблемы начали подниматься сравнительно недавно. Особенно это касается периода российской революции. Тем не менее, все чаше исследователи посвящают работы социально-психологическим особенностям общества накануне и в период революции. В первую очередь здесь следует назвать Б.И. Колоницкого, убедительно показавшего падение легитимности царского правительства в период Первой мировой войны в глазах широких социальных слоев («десакрализацию» монархии) и, вместе с тем, отметившего те черты, «недостатки», которые вызвали наибольший протест, связанные, как правило, с именем супруги Николая II1. К подобным выводам приходит и B.C. Измозик, выявивший на материалах перлюстрации такую особенность общественной психологии, как поиск «темных сил» накануне революции2. О распространившейся в обществе «шпиономании» писал Н.В. Греков3. Данные выводы позволяют говорить о психологическом кризисе российского общества накануне революции, росте недоверия к официальным источникам информации (информационный кризис), что создавало предпосылки к появлению слухов и различных общественных фобий.

Выявление подобных социально-психологических особенностей предреволюционного общества ставит вопросы о соотношении рационального и иррационального, стихийного и сознательного в революции 1917 г. С начала 90-х годов многие отечественные историки, все более отходя от прежних материалистических установок марксистской теории, заинтересовываются психической сферой жизни общества. Так, В.Л. Харитонов, рассматривая исторический процесс как результат сложной игры стихийных и сознательных

 

1 См.: Колоницкии Б.И. К изучению механизмов десакрализации монархии (Слухи и «политическая порнография» в годы Первой мировой войны) // Историк и революция. СПб., 1999. С. 72-86.

2 См.: Измозик B.C. К вопросу о политических настроениях Российского общества в канун 1917 года // Россия и Первая мировая война: Материалы международного научного коллоквиума. СПб., 1999. С. 160—170.

3 См.: Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905—1917 гг.: Шпиономания и реальные проблемы М., 2000.

[164]

 

сил, пришел к заключению о возрастании в начале XX в. в России роли стихийных процессов, начавших доминировать в процессе революции 1917 г.4 Становится ясно, что для понимания природы революции необходимо вскрыть особенности динамики общественной психологии, что и предпринимает И.Л. Архипов в статье «Общественная психология петроградских обывателей в 1917 году»5 . Данная работа посвящена проблемам повседневной жизни горожан, тем вопросам, которые более всего волновали современников: слухи об отключении воды, прекращении продажи хлеба, безопасность жилищ, уборка квартиры http://spb-clean.ru/uslugi/uborka-posle-remonta и пр. Не обходят вниманием исследователи и вопросы революционных символов, образов и мифов. Помимо И.Л. Архипова, революционную символику изучали П.К. Корнаков, Б.И. Колониц-кий и др.6, что позволило обосновать термин «медовый месяц» революции, связанный с весенним народным мифотворчеством.

Осознание актуальности изучения социально-психологических процессов повседневной жизни населения привело к появлению двух сборников статей «Революция и человек: Социально-психологический аспект» и «Революция и человек: Быт. нравы, поведение, мораль», в которых впервые были затронуты такие вопросы, как «психопатология революции», криминогенная обстановка как фактор социальной мобильности, пьянство и революция и т.д.7

Однако постановка очередных проблем выявила необходимость разработки новых методов исследования. В первую очередь, внимание историков привлекла социальная психология и теория стратификации общества, позволившая отойти от классового деления, ввести понятие «самоидентификация». При изучении общественных процессов определенную роль начала играть теория социальной статики и динамики8. В отдельных работах стал использоваться термин «обыватель», обозначавший круг людей, объединенных универсальным обыденным массовым сознанием с однотипными реакциями и стереотипами9. Его использование позволило вести исследование не от противопоставления психологических черт различных социальных групп, классов, а отталкиваясь от общих стереотипов, привычек и ожиданий людей, связанных едиными условиями жизни, повседневностью.

Заметным шагом вперед в изучении природы революции стало введение термина «толпа» в его социологическом значении. Теоретической базой здесь выступила психология толп, разработанная на рубеже XIXXX вв.,

 

4 Харитонов В.Л. Февральская революция в России (попытка многомерного подхода) // Вопросы истории. 1993. № 11/12. С. 22.

5 См.: Архипов И.Л. Общественная психология петроградских обывателей в 1917 году // Вопросы истории. 1994. № 7.

6 См.: Корнаков П. К. Символика и ритуалы революции 1917 // Анатомия революции: 1917 год в России. СПб., 1994; Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть.

СПб., 2001. .

7 См.: Булдаков В. П. К. изучению психологии и психопатологии революционной эпохи // Революция и человек: Социально-психологический аспект. М., 1996. С. 4 — 17; Зориков А. И. Криминогенная обстановка как результат и фактор социальной мобильности в России в начале XX века // Революция и человек: Быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997. С. 5—11; Павлюченков С.А. Веселие Руси: Революция и самогон // Там же. С. 124-142.

8 См.: Поршнева О.С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и сол­дат России в период Первой мировой войны (1914 — март 1918). Екатеринбург, 2000.

9 Архипов И.Л. Указ. соч. С. 49.

[165]

но не утратившая своего значения в социологической науке и по сей день10. Данная теория стала частью методологического каркаса известной монографии В.П. Булдакова «Красная смута. Природа и последствия революционного насилия», позволила выявить сущность психопатологии российской революции.

Расширяет возможности исследования и история повседневности как своеобразное направление в современной исторической науке11. Структурализация повседневной жизни позволяет комплексно подойти к вопросу о роли сознательных и бессознательных составляющих человеческой деятельности, определить место субъективных переживаний или массовых психозов в социальной динамике.

Таким образом, современная историография российской революции демонстрирует актуальность изучения социально-психологических вопросов, значение постановки проблемы стихийных, иррациональных процессов. Последние хотя и связаны непосредственно с такими явлениями социальной действительности, как слухи, массовые психозы и фобии, однако до сих пор не получили должного освещения в отечественной историографии.

В исследовании ментальных структур, относящихся к области бессознательного и не поддающихся точной фиксации, особую роль играют субъективные ощущения и переживания отдельных людей. Они формируются под воздействием общей психологической атмосферы, но, с другой стороны, эту атмосферу и создают. Оставленные современниками записки, дневники и воспоминания о революционных месяцах позволяют выявить психологические особенности данного периода, в котором столкнулись созидательные и разрушительные тенденции. Помимо эпистолярного наследия в качестве источника по данной теме большой интерес представляет периодическая печать и особенно так называемая «желтая пресса», в которой наиболее подробно представлены всевозможные слухи и страхи, будоражившие революционное общество. Поэтому источники, на которых велика печать субъективизма, выступают наиболее информативным и, как ни странно, объективным материалом по данной проблеме.

 

информационный кризис и значение слухов накануне революции

 

Слухи существуют в любом обществе в любой период его истории и всегда так или иначе соотносятся с общеизвестными явлениями обыденной жизни. До революции в России традиция распространения слухов была связана с отливкой колоколов. Считалось, что чем больше слухов и небылиц расскажут в той местности, где льют колокол, тем звонче он будет.

 

10 Классическими работами являются труды Г. Лебона «Психология народов и масс», С. Сигеле «Преступная толпа», 3. Фрейда «Психология масс и анализ человеческого «я». Н.К. Михайловского «Герои и толпа» и др. Среди современных исследований, продолжающих данное направление, следует назвать С. Московичи «Машина, творящая богов».

11 См. следующие работы: Журавлев С.В., Соколов А.К. Повседневная жизнь советски? людей в 1920-е годы // Социальная история. Ежегодник 1997. М., 1998. С. 287—334; Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: 1920/1930 годы. Нормы и аномалии СПб., 1999; Поляков Ю.А. Человек в повседневности (исторические аспекты) // Отечест­венная история. 2000. № 3. С. 125—132; и др.

[166]

 

Отсюда и разговорное значение глагола «звонить», т.е. пускать слух, рассказывать небылицу, которое сохранилось вплоть до конца 1917 г., когда вышла даже «специализирующаяся» на слухах газета «Московский звонарь». В Москве по части слухов и всевозможных домыслов славился Сухаревский рынок (Сухаревка). Именно на него шли представители колокольных заводов скупать медь, серебро и бронзу, поэтому жители данного района первыми в Москве узнавали об отливке колокола и распускали по рынку, району, а затем и по всему городу всевозможные небылицы. Правда, слухи пушенные с такой целью, носящие «фольклорный» характер, как правило отличались безобидностью и могли вызвать разве что удивление у доверчивого собеседника или улыбку. Подобного рода «звон» чаще всего узнавали, в нем то речь шла о том, что под Каменным мостом кит на мель сел, то рассказывали, что Спасская башня провалилась12. Главное, что рассказанное не создавало ощущения опасности для привычной жизни обывателя, непосредственно его не касалось.

Однако, как уже отмечалось, в условиях социально-политической нестабильности ситуация изменяется. Активно распространяться начинают слухи, связанные с актуальными для обывателя вопросами коммунального хозяйства, политической обстановки в стране. Они могут навредить не только психическому состоянию рядового гражданина, но и спровоцировать правительственный кризис.

Б.И. Колоницкий убедительно показал падение легитимности царского правительства в период Первой мировой войны в глазах широких социальных слоев на примере политической сатиры и появлявшихся слухов13. Связаны они были, как правило, с именем супруги Николая П. Война с Германией обострила отношение простых людей к Александре Федоровне. Отличаясь крайней сложностью в предшествующее время, они начинают приобретать некий националистический оттенок: с одной стороны, немец — враг, но с другой, российская императрица — немка! Недолюбливая Александру за ее чересчур большое влияние на российского императора, обыватель и вовсе начал подозревать ее в измене и шпионских связях с Германией. Ходили слухи о том, что Алиса (доправославное имя императрицы) совсем не говорит по-русски, содержит немецких шпионов и выдает им государственные военные тайны. Именно этим пытались объяснить военные неудачи первой мировой. А. Франс в статье «Предатели России» прямо написал: «В настоящее время с несомненностью установлено, что германскому штабу все известно хорошо через дворцовых агентов русской императрицы»14.

Последним ударом по авторитету Александры была история с Г. Распутиным. Слухи о чудовищных оргиях в Царскосельском дворце циркулиро­вали среди представителей совершенно разных социальных слоев15. К самому же царю социальные слои скорее испытывали жалость. Создавался своеобразный образ царя-рогоносца, царя-неудачника. И согласно исконн­ой русской традиции такой царь должен был заливать свое горе вином. В

 

12 См.: Гиляровский В. Избранное: В 2-х т. Т. 2. Москва и москвичи. Куйбышев, 1965. С. 61-62.

13 См.: Колоницкий Б.И. Указ. соч.

14 ГА РФ. Ф. 1788. Он, 1. Д. 246. Л. 42.

15 См.: Тайны Царскосельского дворца. Пг., 1917; Тайны Царского двора и Гришка Распутин. М., 1917.

[167]

 

политической сатире нередко Николай изображался за столом, с бутылкой и, практически всегда, с печальным лицом, на котором «барометр усов» отмечал низкое расположение духа16.

Слухи, связанные с царствующими особами, постепенно из бытовых проблем, проблемы измены мужу превратились в проблему надругательства над священными чувствами россиян к своему монарху. Все это через «де-сакрализацию» монархии вело к потере национального стержня граждан Российской империи.

К концу 1916 г. обыватель, отягощенный множеством слухов, «полуправдой», потерял точку опоры и с тревогой ожидал надвигающиеся перемены. Ощущения распада захватили нацию. Александр Вертинский вспоминал о последней зиме 1916 г.: «Трон шатался... Поддерживать его было некому. По стране ходили чудовищные слухи о похождениях Распутина, об измене генералов, занимавших командные должности, о гибели безоружных, полуголых солдат, о поставках гнилого товара армии, о взятках интендантов»17.

Обострение психологической атмосферы, убийство в декабре 1916 г. Распутина придавало определенное значение такому событию, как Новый год. Если в политико-экономическом плане Новый год не может являться каким-то естественным рубежом, этапом, то в социально-психологическом он несет определенную нагрузку: традиционные надежды на будущее, ожидания лучших перемен всплывают на поверхность и заражают граждан своей энергетикой. Сознание устремляется в будущее, и на место пассивно-выжидательной позиции конца 1916 г. приходит активно-деятельная. По крайней мере именно после празднования Нового года разговоры о надвигающейся революции приобрели массовый характер. О революции пишет в своем дневнике и московский обыватель Н.П. Окунев: «Словом, настроение безнадежное — видно, все осознали, что плеть обухом не перешибешь. Как было, так и будет. Должно быть, без народного вмешательства, т.е. без революции, у нас обновления не будет»18, — и молодая княгиня Екатерина Сайн-Витгенштейн, посетившая Петроград: «Все так гадко, серо, неприглядно, что чем больше думаешь, тем хуже становится на сердце... Наверное это все разрешится в ближайшем будущем, и разрешится, конечно, катастрофой»19. Подобные настроения усугублялись распространяющимися по городам слухами о готовящихся в верхах заговорах, покушениях на царствующие особы, особенно на Александру. Как записал в дневнике в первых числах января М.П. Чубинский: «По городу ходят вздорные слухи: одни говорят о покушении на государя, другие о ранении государыни Александры Федоровны. Утверждают (и это очень характерно), будто вся почти дворцовая прислуга ненавидит государя и охотно вспоминает истории с сербской королевой Драгой»20. Городское население постоянно пребывало в состоянии неизвестности, так как доверие к правительственным и иным официальным средствам информации падало прямо пропорционально

 

16 Московский листок. 1917. 10 марта. С. 1.

17 Вертинский А. Дорогой длинною... Стихи и песни. Рассказы, зарисовки, размышле­ния. Письма. М., 1990. С. 91.

18 Окунев Н.П. Дневник москвича (1917—1924). Париж, 1990. С. 11.

19 Сайн-Витгенштейн Е.Н. Дневник. Париж, 1986. С. 77.

20 Чубинский М.П. Год революции (1917). (Из дневника) // 1917 год в судьбах России и мира. М., 1997. С. 233.

[168]

 

росту значения слухов. Улица становилась основным источником информации.

Официальные власти были озабочены создавшимся положением и, в частности, циркулирующими слухами, которые начинали приобретать некий навязчивый характер, способный привести к настоящему социальному взрыву. Так, 5 января Охранное отделение в докладе сообщило, что настроение в столице носит исключительно тревожный характер и напоминает канун 1905 г., а также отметило роль слухов об общем терроре в связи с роспуском Государственной думы. Отмечалась возможность революционных эксцессов21.

Несмотря на тот факт, что революцию предвидели, по общему признанию политических лидеров события февраля для многих стали полной не­ожиданностью. Ни выступления женщин-работниц 23 февраля, ни после­дующие беспорядки на почве недостатка хлеба не мыслились как революционные. Причины же участия в манифестациях 23 числа больших челове­ческих масс как раз и были заложены в психологической атмосфере, со­здававшейся в течение последнего времени слухами и страхами, будора­жившими граждан. Толпы высыпали на улицы, которые приобрели новое значение в символическом пространстве страны. Именно там, на улицах, потерявшие чувство доверия к правительству и ущемленные в своих чувст­вах национальной гордости, граждане искали выход накопившимся эмоциям.

Один из принципиально важных феноменов тех дней — распространяю­щиеся слухи о критическом недостатке хлеба в Петрограде. Более того, в некоторых «хвостах» говорили о том, что правительство вообще собирается на несколько дней прекратить продажу хлеба для того, чтобы сосчитать оставшиеся в городе запасы22. На улице рождались всевозможные версии от­носительно причины хлебного кризиса. Поговаривали, что ввиду вздорожа­ния овса, владельцы лошадей и коров скармливают хлеб животным. Обви­нения летели и в адрес самих булочников. Последних обвиняли в том, что вместо того, чтобы выпекать хлеб из полной отпущенной им нормы муки, булочники отсылали часть муки в провинцию, где она шла на черном рынке за большие деньги23.

Официальные власти ничего не могли поделать со стихийным ростом слухов относительно недостатка хлеба. Им оставалось лишь наблюдать и фиксировать на бумаге развитие панических настроений. Тем не менее, министр внутренних дел А.Д. Протопопов, телеграфируя в Ставку дворцо­вому коменданту, сумел сформулировать, по-видимому, истинные причины перебоев с хлебом: «Внезапно распространившиеся в Петрограде слухи о предстоящем, якобы, ограничении суточного отпуска выпекаемого хлеба взрослым по фунту, малолетним в половинном размере вызвали усиленную закупку публикой хлеба, очевидно в запас, почему части населения хлеба не хватило (выделено мной. — В.А.). На этой почве 23 февраля вспыхнула в столице забастовка, сопровождающаяся уличными беспорядками»24.

 

21 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 5. Д. 7. Л. 81.

22 Ломоносов Ю.В. Воспоминания о мартовской революции 1917 года. М., 1994. С. 221.

23 Катков Г.М. Февральская революция. М., 1997. С. 256.

24 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 1. Д. 74. Л. 29.

[169]

 

Действительно, учитывая весьма сложное экономическое положение России в связи с Мировой войной, трудности с доставкой хлеба ввиду за­груженности железнодорожных путей, хлебный вопрос в столице стоял до­статочно остро. Тем не менее, власти постоянно искали пути его решения. Подписанное 29 ноября 1916 г. управляющим Министерством земледелия А.А. Риттихом постановление о хлебной разверстке вступило в силу в ян­варе 1917 г. И хотя крестьяне отнюдь не с восторгом встретили продраз­верстку, пытались ей сопротивляться, подобными мерами все же удавалось предотвратить серьезные проблемы со снабжением городов мукой и хле­бом. Правда, цены на хлебные изделия продолжали подниматься, вместе с ними росли очереди в продовольственные лавки. Некоторые горожане с января начали выпекать хлеб, в первую очередь белый, в домашних усло­виях25.

Однако, несмотря на то, что ни разу, как отмечал еще историк Г.М. Катков, в продолжение февраля двенадцатидневный запас муки для булочных столицы не падал ниже средней нормы26, хлебный вопрос пред­ставлял собой реальную опасность для общественного спокойствия. Опять-таки по причине падения авторитета власти и распространявшихся слухов. Произошло то, что правительство не смогло предугадать — развитие пани­ческой закупки хлеба про запас. Народная молва сделала свое дело — в течение дня во многих пекарнях хлеб действительно исчез, порождая, в свою очередь, волну нового беспокойства. Официальная пресса поместила на первых страницах обращение командующего войсками Петроградского военного округа, которое, тем не менее, уже не могло остановить развитие паники: «В последние дни отпуск муки в пекарни и выпечка хлеба в Пет­рограде производятся в том же количестве, как и прежде.

Недостатка хлеба в продаже не должно быть. Если же в некоторых лав­ках хлеба иным не хватало, то потому, что многие, опасаясь недостатка хлеба, покупали его в запас на сухари.

Ржаная мука имеется в Петрограде в достаточном количестве и подвоз этой муки идет непрерывно»27.

Сами хлебопеки наблюдали явление, когда какой-то человек, купив в одной лавке хлеб, тут же становился в очередь к другой. «Хвосты» в данной ситуации неимоверно быстро росли, возбуждая беспокойство у другой части публики. В «Русских Ведомостях» в статье «Развитие паники» отме­чалось: «...Откуда причина такой паники — сказать трудно, это нечто сти­хийное. Но во всяком случае в эти дни для нее не было оснований, ибо в Петрограде все-таки имеется достаточный запас муки...»28

Стихия бытовых страхов подчинила себе и сделала невозможным раци­ональное восприятие событий. В основу принятия решения лег обществен­ный пример и групповой порыв, подчиняя сознание индивида психологии толпы. В данной психологической атмосфере группы людей с флагами на улицах 23 февраля явились поводом для взрыва накопившегося в обыва­тельских сердцах возмущения, вылившегося в социальные беспорядки. Манифестующие женщины увлекли за собой обеспокоенных и разгневанных

 

25 Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания... М, 2001. С. 72.

26 Катков Г.М. Указ. соч. С. 255.

27 Ведомости Петроградского Градоначальства. 1917. 25 февраля. С.

28 Русские Ведомости. 1917. 26 февраля. С. 4.

[170]

 

обывателей. Основной лозунг тех дней: «Хлеба!» — приводит нас к выводу, что именно слухи и страхи, если и не явились прямой причиной социаль­ных беспорядков февральских дней, то, по крайней мере, легли в основу происходящих событий.

В условиях информационного кризиса (недоверия к правительственным источникам информации) обращения властей не имели ожидаемого резуль­тата. Люди предпочитали получать сведения из других источников. В этой ситуации выросло значение телефона. Граждане, имевшие в своих домах или на работе эти аппараты, обзванивали своих знакомых, лично видевших что-либо или получивших информацию из третьих рук. Отставной генерал от инфантерии Ф.Я. Ростковский в первые дни февральской революции именно по телефонным звонкам своих знакомых создавал картину проис­ходящего: «...Говорили по телефону, что командиры Литовского и Павлов­ского запасных батальонов убиты и в Волынском полку много убитых офи­церов... Вечером по телефону мне сказала И.И. Садовская, что в гавани какой-то армейский полк взбунтовался и запасной батальон Лейб-гвардии Финляндского полка пошел его усмирять... Вечером говорили, что Государ­ственная Дума выбрала Временное правительство в составе 12 человек... Говорят, что министры арестованы...» 29 Использование подобных неопре­деленно-личных предложений: «говорят, что...», «вечером говорили, что...», «говорили по телефону, что...» свидетельствует о состоянии психологи­ческой растерянности автора, неопределенности того, что творилось во­круг. Вряд ли кто-то сомневался в неточности полученной по телефону ин­формации. Однако именно она становилась наиболее доступной, и горожа­не скорее готовы были поверить друг другу, случайному встречному, чем официальному источнику.

Тем не менее, в условиях происходящих великий событий оставаться дома на телефоне казалось непозволительной роскошью. Энергия уличных масс звала горожан присоединиться к шествиям, тем более что при пере­груженности линий телефоны все чаще давали сбои и отключались30. В этой ситуации уличная толпа оставалась единственным и последним источ­ником информации. Обыватели выходили из квартир и пополняли массо­вые шествия, которые, постоянно увеличиваясь, теряли социальные, воз­растные, половые или образовательные отличия. Начавшись с выступления женщин-работниц, февральские беспорядки разразились социальным взры­вом, в котором причудливым образом переплелись хозяйственно-бытовые и политические, экономические и социально-культурные мотивы различ­ных слоев городского социума.

Учитывая большое значение слухов в процессе потери правительством легитимности в глазах народа, а также отмеченную выше психологическую атмосферу первых месяцев нового года, можно представить ту огромную роль, которую сыграли в жизни обывательских слоев всевозможные слухи, предопределяя развитие последующих исторических событий.

 

29 Ростковский Ф.Я. Дневник для записывания... С. 48

30 Там же. С. 53.

[171]

 

ПРОТИВОРЕЧИЯ ФЕВРАЛЯ: ОТ ВСЕОБЩЕГО ВООДУШЕВЛЕНИЯ ДО РЕВОЛЮЦИОННОГО НАСИЛИЯ

 

Значение слухов в данный период велико не только потому, что обыва­тель черпал из них информацию, зачастую являвшуюся руководством к действию. Дело в том, что само по себе распространение данного феномена приводило к определенного рода психологическим изменениям. Распро­страняясь толпой, слухи являлись проводником различных форм коллек­тивного сознательного и бессознательного, заражающих и подчиняющих себе индивида. В природе многих форм коллективного революционного насилия лежал страх обывателя. Эти формы в полной мере проявили себя в февральские дни и меньше всего в них наблюдалась сознательная рево­люционность. В поведении уличных толп отсутствовало рациональное на­чало, они всецело были ориентированы на эмоциональный порыв, кото­рый, как правило, завершался преступным действием. В условиях данной психологической атмосферы «хвосты» превращались в озлобленные, гото­вые на крайности группы обывателей. Большинство беспорядков начина­лось именно в них. Из потерявшей терпения толпы в ожидании хлеба вы­делялся один наиболее маргинальный, которому нечего было терять, и от бессилия, разгневанности приступал к разгрому той лавки, в которую все стояли. Вот как вспоминал Е. Зозуля поведение «хвоста»: «Толпа распали­лась. Кто-то, мрачный и оборванный, вбежал в ближайший двор, через ми­нуту выбежал оттуда с несколькими расколотыми поленьями и, коротко размахивая, треснул одним поленьем в окно, другим в вывеску, третьим — в стеклянную дверь»31.

Значительная часть ярости толпы обрушилась также и на трамваи. Уже 23 февраля около 7 часов вечера толпа, следовавшая по Суворинскому про­спекту, между делом останавливала встречные трамваи, забирала у вагоно­вожатых ключи от моторных вагонов, некоторые переворачивала, в других била стекла32. Причем делалось это не с целью постройки баррикад, так как толпа совершала свой «рейд» без остановки, а лишь под психологичес­ким примером демонстрации отдельными индивидами своих разрушитель­ных, физических возможностей. Осознание своей силы в толпе и ощуще­ние вседозволенности данного момента поднимали из глубин человеческой психики низшие инстинкты, которые были глубоко запрятаны в условиях функционирования здоровой общественной системы. В большинстве слу­чаев делалось это беззлобно, просто как демонстрация удали: опрокидыва­ние трамваев сопровождалось веселыми криками, в этом действии многие чувствовали «единение», о котором столько писали в своих дневниках со­временники. Также под этими настроениями, по свидетельствам очевидцев, толпы не пропускали ни одного извозчика с седоком: их останавливали и «к обоюдному недовольству и седока, и возницы» седоков «снимали» с пролеток33. В этой толпе, ее поведении не было ни классовых, ни возрас­тных, ни половых, ни каких-либо других особенностей. Участие в демон­страции стихийной силы толпы принимали широчайшие массы. Эмоциональный

 

31 Зозуля Е. Что запомнилось. (Революционные дни в Петрограде). М., б.г. С. 1.

32 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 1. Д. 74. Л. боб.

33 Народоправство. 1917. № 5. С. 7.

[172]

 

порыв, всеобщее воодушевление объединяло людей разного соци­ального и культурного статуса.

Примечательно поведение рабочих. Оставив заводы и выйдя на улицу, они очень скоро «вспомнили» о своих «находящихся в заточении» на про­должающих работу заводах товарищах и туг же отправились им на выручку. Так, к Литейному проспекту № 3, где располагались ворота Орудийного завода, подступила толпа численностью до 200 человек. Невзирая на про­тест со стороны охраны ворота были взломаны и толпа ворвалась на тер­риторию завода, в частности, в раздевалки рабочих, откуда после ее ухода исчезли 10 пальто34. Таким образом, никакая «классовая солидарность» не могла пересилить инстинкты наживы в условиях социального взрыва, от­крывшего дорогу психологии толпы.

Кроме того, в февральские дни разгрому подвергались ювелирные ма­газины, откуда пропадали самые ценные украшения, различные продоволь­ственные лавки, причем последние не столько ради наживы, сколько ради куража. В связи с этим интересно отметить разгромы хлебных лавок. Не­смотря на постоянное требование хлеба, толпы, в действительности, не ощущали в нем такую уж огромную потребность и ворвавшись в лавку с хлебом, попросту разбрасывали его по улице, а в самом магазине били стекла35. Но наиболее привлекательными для разгрома были не хлебные лавки, а винные. Вышедшие на улицы очевидцы отмечали, как в разных местах города происходил разгром винных магазинов «группами солдат и уличных бродяг»36. Английский гражданин Д. Стинтон, находившийся в февральские дни в Петрограде, отмечал, что в «большинстве случаев толпа врывалась в аптеки из которых выносились любые виды спирта, который тут же выпивался, в результате чего в «революционной толпе» было значи­тельное количество пьяных и «сошедших с ума элементов»37.

Однако, начавшись со стихийного движения населения Петрограда, февральские события вскоре наполнились политическим содержанием. Все чаще стали появляться лозунги: «Долой самодержавие!», «Да здравствует Свобода!» и пр. Определяя сущность революции, необходимо отметить ее двойственную природу: с одной стороны, ни последующий политический переворот, создание Временного комитета Государственной думы, Совета, отречение императора, ни дальнейшее углубление революции не были воз­можны без того стихийного, иррационального социального взрыва, вывед­шего на улицы толпы народа; с другой — значение февральских событий лежит в свержении самодержавия, чему, в свою очередь, способствовали как раз осознанные рациональные процессы — переход войск на сторону восставших под красные революционные знамена и политические антипра­вительственные лозунги, что позволило ряду политических деятелей обра­зовать новые органы государственной власти. Поэтому, говоря о движущих силах революции, необходимо отличать социальные процессы от полити­ческих: если в основе первых в февральские дни лежали стихийные явле­ния и движущей силой выступала толпа как особый социально-психологи­ческий организм, то политический переворот стал возможен благодаря

 

34 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 1. Д. 74. Л. 5.

35 Там же. Л. 14об.

36 Сорокин П. Дальняя дорога. Автобиография. М., 1992. С. 29.

37 Stinton J. Russia in Revolution. Being the Experience of an Englishman in Petrograd Dur­ing the Upheaval. London, 1917. P. 118.

[173]

 

переходу войск на сторону восставшего народа. Однако ни то, ни другое не могло произойти независимо друг от друга. Данная двойственная при­рода революции так и сохранилась на всем ее протяжении. Рядом с осо­знанным политическим строительством будут процветать всевозможные стихийные эксцессы разрушительного свойства.

В первые революционные дни и недели, когда обыватели постепенно начали осознавать политическое значение происходящих событий, по сто­лицам распространилось всеобщее одухотворение. Многие очевидцы, в том числе такие, как иностранцы Фрэнк Голдер, Маргарет Беннет отметили ис­чезновение каких-либо социальных или других отличий в уличных толпах, смешение в них солдат, рабочих, служащих, студентов, детей, бродяг и т.д., всеобщее ликование и надежду на грядущие перемены38. Под воздействием данных субъективных ощущений в ряде дневников, записок современников наблюдается чересчур восторженное отношение к окружающей действи­тельности конца февраля — начала марта, чего не смогли избежать в на­писанных по горячим следам воспоминаниях Е. Зозуля, И. Даинский, Н.К. Морозов. С одной стороны, данное воодушевление действительно имело место, тем не менее его нельзя идеализировать, так как параллельно с ним, как вспоминал Н.Н. Суханов, «в разных концах города громили ма­газины, склады, квартиры... Уголовные, освобожденные вчера из тюрем, вместе с политическими, перемещавшись с черной сотней, стоят во главе громил, грабят, поджигают. На улицах небезопасно: с чердаков стреляют охранники, полицейские, жандармы, дворники...» 39 Просто значение про­изошедших политических событий было велико настолько, что заслоняло собой многие очевидные социальные явления. В периодической печати, в расклеенных на улицах воззваниях постоянно слышались призывы к еди­нению, к совместному труду во имя освобожденной России.

Особенно откликнулась на данные чувства художественная интеллиген­ция. В живописных, графических работах художники воспевали победу ре­волюции и освобождение России, поэты писали стихи на ту же тематику. Из последних наибольшую популярность, по-видимому, имел В. Брюсов. так как его стихи перепечатывались многими периодическими изданиями. И действительно, в своих дифирамбах свершенной революции он выражал настроения, надежды большинства:

Освобожденная Россия, —

Какие дивные слова!

В них пробужденная стихия

Народной гордости жива!

Как много раз в былые годы

Мы различали властный зов:

Зов обновленья и свободы,

Стон — вызов будущих веков!40

Однако, несмотря на кажущееся воодушевление, в душах обывателей сохранялось беспокойство, тревога за будущее. По воспоминаниям, на протяжении первых революционных недель многим часто казалось, что вот-вот

 

38 War, Revolution and Peace in Russia: The Passages of Frank Colder, 1914-1927. Stanford, 1992. P. 36; Harvey Pitcher Witnesses of the Russian Revolution. London, 1994. P. 11

39 Суханов Н.Н. Записки о революции. Т. 1. М., 1991. С. 108-109.

40 Русские ведомости. 1917. 3 марта. С. 1.

[174]

 

и все рухнет: «За эти четыре недели революции мы часто думали, что погибнем. Или как говорил Шаховский, Мы, в Москве, каждый вечер думали, что все пропало, и каждое утро, просыпаясь, опять видишь — все стоит крепко»41. Было невозможно игнорировать рост грабежей на частных квартирах, разгромы лавок и магазинов. Даже после образования Времен­ного правительства его представители вынуждены были обращаться к на­селению в листовках и воззваниях, чтобы предотвратить стихийную порчу городского имущества. В результате чего мы можем отметить, что, вспых­нув под воздействием роста слухов, панических настроений, февральский социальный взрыв, на основе которого и стала возможной российская ре­волюция, в природе своей имел не сознательно-революционные, а бессо­знательно-разрушительные процессы. Именно в этом и кроется основная причина того, что «медовый месяц русской революции», всеобщее ликова­ние, стремление к революционному творчеству, так скоро сменился всеоб­щим беспокойством за личную безопасность, безопасность своих жилищ, а, затем, разочарованием и апатией. В апреле—мае очень многие избавля­ются от прежних иллюзий относительно свершившейся революции и свя­занных с ней надежд. Актуальным становится вопрос А.Ф. Керенского: «Что мы такое: свободные граждане или взбунтовавшиеся рабы?»

Но вернемся к Февралю. Несмотря на стихийность социального взрыва, некоторую «сознательность» толпы в Феврале все же можно было наблю­дать в поиске «врагов революции», под которыми прежде всего имелись в виду бывшие чины полиции. По воспоминаниям современников событий, выслеживание полицейских, городовых и прочих чинов превратилось в некий азартный вид спорта. Американский историк Фрэнк Голдер, кото­рому довелось очутиться в февральские дни на улицах Петрограда, описал эту «большую охоту», устроенную толпой и сопровождавшуюся улюлюкань­ем и прочими эмоциональными возгласами42. Данная «охота» имела место и в Москве. По многим свидетельствам она носила отнюдь не шутливый характер, хотя некоторые современники и пытались представить все это в свете добродушно-игривых настроений толпы. По улицам городов ходили известия, что то там, то здесь, убивали, сбрасывали с мостов в незамерз­шую воду околоточных, городовых43. Начальник петроградского охранного отделения К.И. Глобачев нарисовал еще более страшную своими подроб­ностями картину: «Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, бук­вально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разры­вали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых раз­рубали шашками»44. Хотя мемуарный характер свидетельств человека резко негативно воспринявшего свержение самодержавия и ставит под сомнение достоверность данных фактов, однако, в сравнении с другими источника­ми, необходимо признать в целом адекватность картины Глобачева реаль­ным процессам Февраля.

 

41 Тыркова А.В. Петроградский дневник // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М.—СПб., 1992. С. 328.

42 War, Revolution and... P. 37.

43 Морозов Н. Семь дней Революции. События в Москве. Дневник очевидца. М., 1917. С. 4.

44 Глобачев К.И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника петроградского охранного отделения // Вопросы истории. 2002. № 9. С. 68.

[175]

 

Поэтому записки тех современников, которые пытались описать фев­ральские социальные процессы как всеобщий безобидный праздник, вряд ли можно считать объективными. Так, можно привести в качестве примера эмоциональное высказывание А.В, Тырковой, что «толпа ни разу не была оскорбительна»45. Это лишь говорит о желаниях обывателей представить свершенную революцию как святое народное действо, основанное лишь на явлениях позитивного плана. Подобные высказывания лежали в одной плоскости с упомянутыми восторженно-патриотическими произведениями русской интеллигенции. В то же время уже отмеченные факты криминаль­ного характера вряд ли позволят современному историку согласиться с по­добной интерпретацией. Многие современники в заполнивших улицы тол­пах желали видеть лишь единение народа, игнорируя тот факт, что в боль­шинстве случаев данное «единение» носило разрушительный характер.

В сценарий упомянутой «игры-охоты» включался также поиск спрятан­ных полицейскими пулеметов, который, кстати, продолжался и в после­дующие месяцы революции, держа обывателей в постоянном напряжении в связи с ожиданием возможного контрреволюционного переворота. В Феврале толпы постоянно осматривали крыши домов, чердаки, окна квар­тир, высматривая в них торчащие пулеметы. Действительно, в некоторых местах Петрограда по толпе был открыт огонь с крыш домов. Весть об этом, приукрашенная и преувеличенная множеством людей, быстро обле­тела революционные массы, рождая новые домыслы о тайных планах по­лиции. Так, в связи с этим, было распространено убеждение, что царское правительство само спровоцировало февральские беспорядки с тем, чтобы жестоко подавив выступление народа, перейти к открытой реакции. С этой целью заранее и были расставлены в различных частях города, на крышах, пулеметы46. Другие полагали, основываясь на мнении о германофильских настроениях правительства, что все дело в стремлении заключить с Герма­нией сепаратный мир47.

К. И. Глобачев, не отрицая факт пулеметной стрельбы с крыш домов, в своих воспоминаниях доказывал непричастность полиции к их расстановке тем, что расположены они были совершенно безграмотно — с тех мест «кроме трескотни и шума, вреда от них никакого не было»48. Бывший на­чальник охранки, наоборот, обвинял «революционеров» в пулеметной стрельбе с целью провокации. Впоследствии историкам так и не удалось собрать сведения подтверждающие то, что полиция установила пулеметные посты на чердаках жилых домов с целью расстрела демонстрантов49.

Так или иначе, но среди уличных толп мало кто сомневался в сущест­вовании полицейских тайников с пулеметами и патронами, которые могли применить в любой момент против революционного народа. Отсюда — первая революционная «традиция» устраивать обыски на частных квартирах с целью поиска оружия. Нередко «подозрительный блеск» в чьем-либо

 

45 Тыркот А.В. Указ. соч. С. 328.

46 См.: Половцов П.А. Дни затмения (Записки главнокомандующего войсками Петро­градского военного округа генерала П.А. Половцова в 1917 году). Париж, 1928.

47 Бубликов А.А. Русская революция. (Ее начало, арест Царя, перспективы): Впечатле­ния и мысли очевидца и участника. Н.-Й., 1918. С. 16.

48 Глобачев К.И. Указ. соч. С. 67.

49 См., например, одни из первых работ по этому вопросу: Мелъгунов С.П. Мартов­ские дни 1917 года. Париж, 1961; Катков Г.М. Февральская революция. М., 1997.

 

[176]

 

окне приводил ко всякого рода конфликтам. Как правило, большинство из таких подозрений оказывались ложными. За стволы пулеметов принима­лись торчащие концы водосточных труб, блестящие гардины и пр. Так, 27 февраля толпа пыталась взять приступом Мариинский театр, под кры­шей которого ясно видели торчащие дула пулеметов, когда же в сопровож­дении артиста В.В. Киселева и режиссера П.И. Мельникова представители собравшейся перед театром воинственно настроенной публики обошли по­мещение Мариинского театра, то убедились, что за стволы пулеметов были ошибочно приняты концы вентиляционных труб50. После слухов связан­ных с причинами хлебного кризиса, спровоцировавших выход на улицы толп людей, слухи о тайниках с пулеметами на крышах стали второй вол­ной народной паники. Связанная со страхом за свою личную жизнь, имен­но она приводила к утверждению такого революционного феномена, как самосуд.

В дни Февральской революции воодушевление народа, а также объек­тивно вызванный и субъективно усиленный слухами страх перед возможным террором со стороны правительства повышали значение эмоций, бес­сознательно-чувственных порывов и некоторого рода истерий в поведении уличных толп. Распространение психологии толпы приводило к тому, что всеобщее одухотворение, единение начинало реализовываться в явлениях разрушительного свойства — от разгрома продовольственных и иных лавок, «куража» на улице, до издевательств и убийств представителей прежней власти. Насилие, ставшее естественной спутницей февральских событий, начинало определять революционизацию российского общества.

 

«белые кресты» и помешательство

 

Несмотря на охватившее всех в начале 1917 г. предчувствие надвигавшейся революции события произошли неожиданно как для простых обывателей, так и для представителей различных партий. Это еще раз доказы­вает стихийную природу Февраля. Отсюда — новый этап слухов и различ­ного рода социальных психозов. Часть из них отражала охватившую всех растерянность относительно ближайшего будущего. Люди постепенно при­ходили в себя после массового психоза и разгула страстей февраля, но на­стороженность и недоверие сохранялись в обществе. В среде образованных слоев ходили слухи о полной растерянности, неподготовленности к подоб­ному переломному моменту солдат и рабочих. Будущий главнокомандую­щий петроградским военным округом П.А. Половцов отметил разговоры о том, будто у солдат-рабочих царило такое обалдение, что на голосовании вопроса о монархии и республике 210 из 230 солдатских депутатов голосо­вали за монархию51. Конечно, данные разговоры являлись не более чем слухами, но сам факт распространения таких рассказов говорит об общей растерянности населения.

Особенный «ужас» в среде обывателей вызвали появившиеся после ре­волюции на некоторых квартирах белые кресты. Проснувшись утром и выйдя из квартир, жильцы вдруг увидели, что они кем-то «отмечены». Учи­тывая общую социально-психологическую напряженность, можно предста­вить чувства и психическое состояние этих людей. Евреи тут же принялись

 

50 Бвтсшов В.Ф. Театры в дни революции 1917. Л., 1927. С. 23.

51 Половцов П.А. Дни затмения. С. 21.

[177]

 

рисовать в воображении картины страшных погромов, офицеры также от­несли это на свой счет. Кое-кто пытался систематизировать кресты по их виду и социальной принадлежности жильцов помеченных квартир. В «Пет­роградском листке» в марте появилась специальная заметка, в которой от­мечалось, что перед квартирами офицеров было по два креста; секретарь петроградской городской милиции 3. Кельсон писал о распространенных в то время слухах, что «белыми крестами помечают квартиры евреев, соби­раясь им устроить Варфоломеевскую ночь» 52. Многие из них были разной формы, но систематизировать их так и не удалось. Вину тут же возложили на деятельность некоей тайной организации «мстителей». Слухи о подоб­ных организациях были в тот момент весьма актуальны, так как люди пере­живали страх за «свершенное» и с ужасом ждали расплаты. Однако никаких происшествий связанных с «помеченными» квартирами зафиксировано не было, и вскоре волнение насчет крестов улеглось. Тем не менее, всевоз­можные слухи о готовящихся погромах время от времени распространялись среди горожан. В начале апреля ряд газет отметил появившиеся в Москве воззвания к еврейскому погрому53. Они, конечно же, не привели ни к каким антисемитским действиям, но, справедливо отнесенные на счет чер­носотенцев, вызвали новые беспокойства по поводу заговора правомонархических сил против революции.

Объективная ситуация в столицах способствовала распространению раз­личных истерий и психозов, поэтому вполне закономерно, что на смену одним только-только растворившимся слухам тут же приходили другие. Связано это было прежде всего с резким ростом преступности, ввиду по­бега большого количества заключенных из тюрем с одной стороны, а с дру­гой, — со слабостью новообразованных органов правопорядка: народной милиции. В начале марта на обывателей обрушился совершенно новый, ре­волюционный вид грабежа под видом обыска. В период стихийного обра­зования всевозможных комитетов, было выдано огромное количество удос­товерений представителей власти. Что касается одной только милиции, то как вспоминал З.С. Кельсон, милицейских удостоверений в первые дни было выдано до 10000 штук и почти столько же в последующие дни54. При выдаче удостоверений и записи в милицию не спрашивали документов, вследствие чего данная «демократичность» привела к усугублению крими­ногенной обстановки. Чуть позже самой милиции пришлось освобождаться от уголовных элементов, попавших в ее штат, однако наладить нормальную работу данного органа власти так и не удалось55.

На протяжении еще многих месяцев питерскими громилами широко ис­пользовался прием, когда под видом милиционеров они попадали в квар­тиру якобы с целью поиска оружия или (что впоследствии стало более ак­туальным) поиска скрытых продовольственных запасов, во время которого исчезали любые ценные вещи, сами же хозяева, чтобы не мешали «осмотру квартиры», часто запирались в ванной комнате. Так, 15 марта в Петрограде была задержана крупная шайка грабителей, атаман которой был освобожден

 

52 Кельсон 3. Милиция февральской революции. Воспоминания // Былое. № 1(29). 1925. С. 168.

53 Русские ведомости. 1917. 9 апреля. С. 6.

54 Кельсон 3. Указ. соч. С. 166.

55 См.: Аксенов В.Б. Милиция и городские слои в период революционного кризиса 1917 года. Проблемы легитимности // Вопросы истории. 2001. № 8.

[178]

 

своими же товарищами в дни революции из арестантских рот, где от­бывал наказание по приговору окружного суда за несколько краж и грабе­жей. Очутившись на свободе и исключительно точно оценив момент, он принялся за дело с еще большим размахом — собрал банду, вооружился, переоделся в военную форму, достал огромное количество бланков и печа­тей разных должностных лиц революционного времени и принялся за -обыски» квартир. Причем действовали они ночью, поднимая с постелей ничего не понимавших спросонья людей56.

Слухи о подобного рода происшествиях не вносили успокоения в обы­вательские слои, в результате чего жильцы домов с марта начали органи­зовывать домовые комитеты, изначальная цель которых и состояла в охране квартир от незаконных вторжений. С образованием Управления городской милиции на имя ее начальника от таких комитетов шли заявления о выдаче удостоверений на право хранения и ношения оружия во время дежурств57. Таким образом, если мы и говорим о марте 1917 г. как о «медовом месяце русской революции», когда формировалась новая революционная символи­ка, широкими социальными слоями создавались эмблемы, символы рево­люционной России, то нельзя забывать и о появившихся вместе с револю­цией новых проблемах, связанных с личной и имущественной безопаснос­тью, следствием которых и стало распространение всевозможных психозов.

Влияние подобных процессов первых революционных месяцев на пси­хику граждан иллюстрирует возросшее число душевнобольных. По офици­альным данным колебания находившихся в городских больницах душевно­больных за неделю составляли в предыдущие месяцы от -4,6 человек до +6,5 (то есть в среднем +0,9 человек), в то время как после февральских событий это число достигло +5058. Т.е. около 50 человек обратились за ме­дицинской помощью в связи с психическим расстройством под влиянием происходящих событий. Несмотря на относительно небольшое, на первый взгляд, число людей, нельзя забывать, что речь идет об официальной ста­тистике, которая стала нормой в предшествующий период и была нарушена в первую же революционную неделю. С точки зрения статистики число ду­шевнобольных резко возросло в 50 раз, и это действительно большие цифры. Причем только по официальным данным и только по тем людям, которые обратились за помощью в больницы (сами или по настоянию род­ственников). В целом же многие психиатры отмечали резкий всплеск «сумасшествий» в связи с революционным моментом.

На страницах «Биржевых ведомостей» выступил с анализом влияния ре­волюции на психику обывателей председатель общества психиатров, про­фессор — психиатр П.Я. Розенбах. Он отметил ряд существенных момен­тов. Прежде всего тот факт, что «когда началась революция, во все дома душевнобольных стало поступать небывало большое количество психичес­ких больных», при чем намного больше, чем в первые недели и месяцы войны!59 Это вполне объяснимо, так как война и ее ужасы, во-первых, предвидятся и ожидаются отправляющимися на фронт, а, во-вторых, про­исходят вне привычной повседневности, вне родного дома. Революция же

 

56 Петроградский листок. 1917. 16 марта. С. 5.

57 ГА РФ. Ф. 5141. Оп. 1. Д. 59. Л. 23.

58 Еженедельник статистического отделения Петроградской городской управы. 1917. № 3-10.

59 Биржевые ведомости. Веч. вып. 1917. 18 мая. С. 4.

[179]

 

как раз ломает привычную повседневность, обрушивается на человека, вы­брасывая его из сложившегося образа жизни, в связи с чем и приводит к более серьезным психическим расстройствам. Розенбах считал вполне обо­снованным выделение психических расстройств вызванных революцией в отдельную группу, называя их «революционным психозом», так как они имели характерные отличия от других известных расстройств — быстрое развитие и склонность к быстрому угасанию, бред и галлюцинации, нахо­дящиеся в тесной зависимости от происходящих событий, страх или воин­ственность60.

Достаточно серьезные психологические испытания пришлось пережить различным полицейским чинам. По воспоминаниям многих очевидцев в конце февраля — начале марта за ними велась настоящая охота. Жандар­мов, полицейских, городовых «узнавали» в любом обличий, в результате чего определенный процент душевнобольных пополнялся и из их числа. Розенбах описывал случай одного своего пациента, жандармского офицера, которого привела жена: «Он мечется в страхе, слышит, как прислуга сго­варивается его убить. Врач пугает его. Он передает свои опасения жене, которая убеждает его, что ему нечего опасаться. Он успокаивается, но сле­дующая слуховая галлюцинация приводит его в прежнее состояние. Других обманов чувств у него нет»61. Агрессивность же хоть и проявляется у ярых поборников революции, а не у ее жертв, тем не менее она также является свидетельством психического расстройства. Забегая вперед, можно сказать, что Розенбах несколько поторопился с выявлением особенностей «револю­ционного психоза», так как в последующие месяцы распространение полу­чило так называемое «тихое помешательство», которое было отмечено мно­гими очевидцами. Его симптомы: неадекватное поведение на улице — че­ловек как будто что-то ищет, но не может найти, ходит без всякой цели с исключительно подавленным видом, бессвязная речь, неожиданные обра­щения к прохожим и т.д. Внимание журналистов эти факты привлекли в конце мая: «На улицах Петрограда за последнее время появилось много по­мешанных. Эти несчастные помешались под влиянием последних событий. Они бродят по улицам и никого не трогают, у них, главным образом, тихое помешательство»62.

В февральско-мартовские дни многие люди оказались обеспокоенными психическим состоянием своих близких, что и нашло отражение в дневни­ках и воспоминаниях современников. Кто по телефонному разговору, кто при личной встрече обнаруживал «отклонения» в поведении своих знако­мых. Ф.Я. Ростковский 3 марта разговаривая по телефону отметил, что со­беседница «производила впечатление ненормальной особы. Закравшееся у меня подозрение заставило меня просить по телефону ее сына, но она со­противлялась допустить его к телефону, однако в конце концов неестест­венно расхохоталась и я говорил с Сергеем»63. Спустя несколько дней Сер­гей сам позвонил в дом Ростковского и попросил приехать, так как с его матерью было «неладно». После очень тяжелых сцен и буйства со стороны Александры Георгиевны (матери Сергея) ее все-таки удалось отвезти в

 

60 Биржевые ведомости. Веч. вып. 1917. 18 мая. С. 4.

61 Там же.

62 Там же. 30 мая. С. 4.

63 Ростковский Ф.Я. Указ. соч. С. 58.

[180]

 

больницу нервных больных Бари на Васильевском острове. Примечательно, что Александра Георгиевна была далека от политики и ее заболевание лишь косвенно было связано с политическими процессами. Женщину волновало как ее сын, офицер лейб-гвардии егерского полка, находившийся в отпуске в Петрограде, доберется до своей части в условиях железнодорожной не­разберихи.

Таким образом, сумасшествия первых недель революции не носили по­литической или социально-классовой окраски. Заболевание могло вспых­нуть у любого человека, чья нервная система была переутомлена атмосфе­рой постоянной психологической и социальной напряженности, информа­ционным кризисом и чувством неизвестности, неуверенности в завтрашнем дне. Учитывая, что подобное состояние было характерно для подавляющей части городских слоев, становится понятной причина; возрастания числа душевнобольных в 50 раз. В условиях растерянности и неопределенности слухи порождали страхи, а последние приводили к росту насилия, прово­цировали психические заболевания. На протяжении революции слухи оп­ределяли стихийный характер революционного насилия, в основе которого лежал животный страх перед неизвестностью.

 

«черные авто» символ насилия

 

Как мы уже отметили, затишье после появления таинственных белых крестов было недолгим. На смену им пришли новые слухи, свидетельство­вавшие о деятельности секретной организации. Это «черные автомобили», ко­торые якобы появлялись по ночам в разных частях города и расстреливали обывателей и милиционеров. Впервые известия о них распространились 2 марта: «Появился в Петербурге некий "черный автомобиль", мчавшийся, как говорили, из конца в конец столицы и стрелявший в прохожих чуть ли не из пулемета»^. «Русские ведомости» 9 марта сообщили о предпринятых в Петрограде «таинственными моторами» ночных разбойничьих набегах, сообщалось также, что удалось напасть на след некоторой организации65.

Поисками тайных контрреволюционных сил занимались практически на протяжении всей революции. Под подозрение попадали то бывшие черно­сотенцы, то евреи, то офицеры, то бывшие жандармы, то большевики. В первые же месяцы революции, по мнению обывателей, главная опасность исходила от бывших полицейских и монархистов-черносотенцев. То и дело появлялись совершенно безосновательные слухи о том, что в каком-то районе полицейские засели на крыше и обстреливают прохожих.

В этой же связи можно оценить и истерию по поводу «черных автомо­билей». Практически каждый день в газетах появлялись упоминания о свя­занных с ними происшествиях. 16 марта слухи о них добрались из Петро­града до Москвы. «Московский листок» от 17 марта сообщал, что «в Мос­кве идут толки о появлении в ночное время загадочных автомобилей, ко­торые без номеров и фонарей с бешеною быстротою проносятся по улице. Появление таких автомобилей замечено на Трубной площади и Сретен­ке»66. На следующий день в этой же газете появилась следующая статья,

 

64 Суханов Н.Н. Записки о революции. Т. 1. М., 1991. С. 178.

65 Русские ведомости. 1917. 9 марта. С. 3.

66 Московский листок. 1917. 17 марта. С. 3.

[181]

Начинавшаяся словами: «Похождение таинственных автомобилей продолжается (на этот раз их видели несущимися по Садово-Спасской улице. – В.А.)»67. Отмечалось, что согласно чьим-то разговорам из машин произво­дились выстрелы, хотя преподносились эти сведения как чистейшей воды слухи. Примечательно, что хотя достоверно о выстрелах никто ничего не знал, тем не менее, вести о появлениях этих автомобилей вызвали серьез­ные беспокойства в среде обывателей. Не последнюю роль в этой истории играли и журналисты, стремившиеся ухватить тему погорячее.

Официальные представители власти также вскоре начали испытывать серьезные опасения по поводу «таинственных моторов». В здании Государ­ственной думы с тревогой ожидали выступления контрреволюционных сил. Среди питерских и московских обывателей циркулировали известия, что то там, то здесь обнаруживали следы деятельности контрреволюционных сил, желтая пресса писала о тайных монархических организациях, а 25 мая по улицам Петрограда вдруг распространились слухи об убийстве Керенско­го68. Обстановку накалял тот факт, что никто не имел ни малейшего пред­ставления о том, о какой именно организации шла речь и вообще сущест­вует ли она. Секретарь начальника городской милиции З. Кельсон вспоми­нал, как 3 марта в 3 часа ночи его разбудил комендант Городской думы и передал только что полученный пакет: «Начальнику милиции. Спешно. Секретно. В собственные руки».

В пакете было отношение: «Коменданту города. По сообщению членов Совета Рабочих Депутатов Жукова, Васильева и др., сегодня ночью пред­полагается выезд черных автомобилей с черными флагами для обстрела ми­лиционных постов. №№ их следующие...»

Через некоторое время в Думу был доставлен арестованный гласный ДА. Казицын, проезжавший на автомобиле под одним из этих номеров69.

Такие же слухи о готовящемся выступлении какой-то таинственной ор­ганизации ходили по Петрограду перед похоронами жертв революции. Будто бы к этому моменту организация приурочивала свои решительные действия: расставляла на крышах домов пулеметы.

После некоторого затишья в марте, известия о новом появлении «чер­ных автомобилей» в Москве вновь распространились 6 апреля: «Нам уда­лось выяснить, — писал один из журналистов, — что таинственный авто­мобиль, следуя ночью третьего дня к Поварской улице с потушенными ог­нями и без номера был остановлен одним из милиционеров, который по­требовал зажечь фонари.

В это время из окон автомобиля были выставлены три револьвера, из которых была произведена стрельба, после чего автомобиль быстро умчал­ся. К счастью, милиционер не пострадал.

Через некоторое время этот же автомобиль появился на Воздвиженке, где из его окон была произведена стрельба по проходившему с повязкой на руке милиционеру...»70

Отсутствие какой-то видимой контрреволюционной цели в действиях пассажиров таинственного автомобиля заставили многих пересмотреть их

67 Московский листок. 1917. 18 марта. С. 3.

68 Маленькая газета. 1917. 26 мая. С. 4.

69 Келъсон 3. Указ. соч. С. 169.

70 Московский листок. 1917. 6 апреля. С. 3.

[182]

 

значение. Стали просто говорить о банде сбежавших уголовников, что дей­ствительно вполне соответствовало моменту. Кроме того, наибольшую опасность, как было замечено из реальных фактов, автомобили представ­ляли для милиционеров, поэтому очень скоро публика породила слух об охоте на городскую милицию. В народном фольклоре появились карикату­ры на милиционеров. В известном журнале «Трепач» высмеивалась мили­ция, дрожащая и прячущаяся от каждого звука, похожего на приближаю­щийся мотор71; в журнале «20-й век» появилась карикатура, изображавшая мчавшихся в автомобиле трех воронов с револьверами, из фар бил черный свет, а под рисунком — надпись: «У обывательского страха глаза велики или таинственный неуловимый автомобиль, разъезжающий по Петрограду и наводящий ужас на ветхих старушек и малых ребятишек»72. Следует по­яснить, что под малыми ребятишками в 1917 г. чаще всего имели в виду городскую милицию, ряды которой в первые месяцы революции пополни­ли отряды бойскаутов 13—14 лет73, а также студенты различных учебных заведений, по поводу чего возмущались не только обыватели, но и само начальство милиции, объявившее в результате перенабор всех чинов мили­ции к 1 июня.

Несмотря на отсутствие реальной угрозы со стороны таинственных автомобилей, толпа продолжала весьма болезненно реагировать на любые известия подобного рода. Сказывалось, по-видимому, весьма обострившее­ся восприятие любых известий в связи с революционным кризисом. 13 ап­реля в «Петроградском листке» было напечатано сразу о трех случаях за­держания «черных автомобилей», на основе которых можно судить о дей­ствительном содержании данной проблемы, так волновавшей обывателей двух столиц на протяжении нескольких месяцев.

12 апреля около часа ночи помощник комиссара милиции первого под­района Спасской части г. Мысовский, прапорщик Хлебников и милицио­неры г. Домпер и Клейпнер на автомобиле выехали для производства обыс­ка у одной артистки. Проезжали по Невскому проспекту к Николаевскому вокзалу. Не доезжая до Николаевской улицы, в автомобиле лопнула шина (так в источнике, но скорее всего это был хлопок выхлопной трубы), при­чем пассажиры мотора за веселым разговором не обратили на это особого внимания и продолжали ехать дальше.

Между тем, звук взрыва автомобильной шины, подобный звуку выстре­ла плохого ружья, произвел большую тревогу среди дежурных милиционе­ров. Последние свистками стали давать знать автомобилю, чтобы он оста­новился, но ни шофер, ни пассажиры этих свистков не слышали. Тогда милиционеры открыли отчаянную стрельбу по уезжавшему мотору.

Стреляли довольно часто, не особенно метко. Выстрелом была убита лишь лошадь проезжавшего извозчика. Кроме того, на улице во время стрельбы произошла сильная паника, во время которой один из прохожих, спасаясь от выстрелов якобы черного автомобиля, а в действительности милиционеров, угодил под лошадь другого извозчика, в результате чего по­лучил перелом ноги и серьезные ушибы.

 

71 Трепач. Пг., 1917. № 6. 21 мая. С. 14.

72 20-й век. Пг., 1917. № 14. Апрель. С. 14.

73 О роли бойскаутов в первые дни революции см.: Квльсон 3. Милиция февральской революции. Воспоминания // Былое. № 1(29). 1925.

[183]

 

Весть о появлении черного автомобиля с быстротой молнии разнеслась по Невскому проспекту. В то же время, один из милиционеров по телефону предупредил своих коллег, стоящих на Знаменской площади о том, что туда следует черный автомобиль, который необходимо задержать. Вдогонку черному автомобилю отправили грузовик с отрядом вооруженных солдат.

Когда в автомобиле все же заметили преследование и переполох среди дежуривших милиционеров, шофер остановил машину. Автомобиль момен­тально окружила собравшаяся и полная «справедливого гнева» толпа. Пуб­лика, крайне возбужденная слухом о том, что пассажиры мотора расстре­ливали толпу, едва не учинили расправу над представителями милиции, на­ходившимися в моторе, не веря в их рассказы о лопнувшей шине. Подо­спевшим милиционерам потребовались большие усилия, чтобы предотвра­тить самосуд. Тем не менее, толпа отправилась провожать мотор по пути в комиссариат и по дороге опять чуть было не учинила расправу, но помогли ехавшие следом в грузовике солдаты, пригрозившие открыть огонь. В ре­зультате пассажиры «черного автомобиля» отделались лишь легким испу­гом.

Другой случай произошел за Московской заставой по Можайскому шоссе. Стоящий на посту милиционер в темноте принял за черный авто­мобиль броневик с солдатами, который не остановился на свистки. Мили­ционер открыл стрельбу, солдаты, которые его не заметили, слыша удары пуль о броню, ответили выстрелами в воздух. Никто, к счастью, не постра­дал.

Третий эпизод имел место на Каменноостровском пр., по которому бы­стро мчался автомобиль. В нем находились два офицера и две дамы, про­водившие вместе время. Дежурившим милиционерам так же показалось что-то подозрительным в этом авто и они решили его задержать. После предупреждений, на которые мотор не отреагировал, милиционеры откры­ли стрельбу, после чего остановили машину. Как сообщалось в газете, пас­сажиры были крайне возмущены действиями милиции74.

В данных эпизодах нас могут заинтересовать несколько моментов, свя­занных с поведением обывателей. Во-первых, несмотря на то, что события первого случая происходили в час ночи, они достаточно быстро собрали большую толпу граждан, для усмирения которой приходилось даже прибе­гать к угрозам со стороны солдат, сидевших в грузовике. Можно предста­вить, из кого именно состояла данная толпа, учитывая столь поздний час. Перенаселенность Петрограда в результате стечения в него со всех концов России нищих, всевозможного рода аферистов и искателей приключений, дезертиров, а также связанный с перенаселенностью жилищный кризис, приводили к тому, что толпы праздношатающихся «сомнительных личнос­тей» начинали играть роль главных действующих лиц в процессе революционизации повседневности. Практически ни одно уличное событие не проходило без их участия и собственно городские обыватели, жители Пет­рограда или Москвы оказывались «в заложниках» у наводнивших города дезертиров, криминальных типов.

Во-вторых, показательно поведение самих милиционеров. Напуганные слухами об авто-убийцах, они в темноте любой движущийся предмет при­нимают за «тот самый автомобиль», тут же открывая по нему стрельбу.

 

74Петроградский листок. 1917. 13 апреля. С. 5.

[184]

 

 

Учитывая, как часто по ночам милиционеры стреляли, можно представить психологическое состояние обывателей, проживающих рядом. В данном случае сами милиционеры, пусть и запуганные до смерти, были причастны к распространению подобных слухов и страхов. Но искать виновных в раз­витии подобных психозов было бы бессмысленно — они выступают есте­ственными спутниками социально-политических катаклизмов.

В-третьих, поведение толпы, получившей известие о приближении чер­ного автомобиля, демонстрирует распространенность психологии толпы. Определяющие черты поведения толпы сводятся к следующим: навязчивое следование какой-то одной идее, резкая смена настроений при явной склонности к агрессии, восприимчивость к иррациональным, чувственным порывам и высокая роль примера большинства, которое отодвигает созна­ние индивида на третий план75. Как нельзя лучше подготавливали почву для данной психологии всевозможного рода слухи. Так, на толпу, находив­шуюся во власти слухов о «черном автомобиле», не действовали никакие здравые рассуждения о схожих звуках лопнувшей шины и выстрела, не вос­принимали они даже удостоверения милиционеров, которые пытались предъявить пассажиры. Единственная навязчивая идея — учинить расправу, отомстить, при этом непонятно за что и кому. Находившийся в эти дни в Петрограде английский корреспондент Г. Уиллиамс отметил, что россий­ская революция «выявила разрушительную жестокость, как отголоски войны, те слышные всем отголоски, что пробуждали неясные надежды и неопределенные страхи»76.

Несмотря на явную надуманность известий о «таинственных моторах», данный миф настолько вписался в общую психологическую картину состо­яния обывателей, что принимался на веру безоговорочным большинством и становился очередным страхом, психозом революционизированной пуб­лики. В среде врачей — психиатров данное поведение однозначно оцени­валось как психическое расстройство и рассматривалось в связи с так на­зываемым «революционным психозом».

Следует отметить, что сам по себе образ черного авто был далеко не случаен. С этим механическим детищем в подсознании обывателей начала XX в. ассоциировалось некое подобие Люцифера: ревущее и несущееся с бешенной скоростью в ночи. Даже после исчезновения всех этих слухов образ автомобиля, впоследствии грузового, еще долгое время останется в сознании обывателей, как символ революционного насилия, революцион­ной стихии. Именно с этим образом И. Бунин связал все свои страхи ре­волюции: «Грузовик — каким страшным символом остался он для нас, сколько этого грузовика в наших самых тяжких и ужасных воспоминаниях! С самого первого дня своего связалась революция с этим ревущим и смер­дящим животным... Вся грубость современной культуры и ее "социального пафоса" воплощены в грузовике»77. О распространенности данных ассоциа­ций говорит и тот факт, что об автомобиле как о символе революционного

 

75 Об особенностях психологии толпы см.: Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1995; Тард Г. Социальная логика. СПб., 1901; Сигеле С. Преступная толпа // Пре­ступная толпа. М., 1998; Михайловский Н.К. Герои и толпа: В 2-х т. М., 1999; Бехте­рев В.М. Избранные работы по социальной психологии. М., 1994; Московичи С. Век толп. М., 1998; и др.

76 Williams Harold. The Spirit of the Russian Revolution. London, 1919. P. 1.

77 Бунин И. Окаянные дни. М., 1991. С. 54.

[185]

насилия писали в 1917 г. и М. Горький, и П. Сорокин, и многие другие современники78.

К лету слухи об автомобилях затихли, потеряв актуальность, однако в июльские дни вновь появились в Петрограде. Связанно это было с собы­тиями 3—4 июля, так взволновавшими обывателей. После них многим опять «грезились» стрелки на крышах, а по ночам — таинственные моторы. Примечательно, что на сей раз, пассажирами их уже являлись не офицеры или темные личности, а матросы. Так, комиссар милиции 2-го Коломен­ского подрайона с тревогой сообщил начальнику милиции о полученных сведениях по поводу систематического появления по ночам на улицах авто­мобиля с вооруженными матросами79.

Таким образом, народная молва «учитывала» специфику момента, делая слухи наиболее приближенными к реальным фактам, наиболее актуальны­ми. В связи с чем менялись главные герои эпопеи с черными автомобиля­ми: когда страх вызывала таинственная организация то ли контрреволюци­онеров-черносотенцев, то ли просто уголовников, пассажиры были одного типа, когда же в ходе июльских событий обыватель был напуган возмож­ностью анархо-большевистских выступлений, в авто были посажены боль­ным воображением горожан те, кто вызывал наибольшие ассоциации с анархистами или большевиками — вооруженные матросы из Кронштадта. В среде же самих обывателей особой разницы между анархистами и больше­виками не усматривали, так как те и другие воспринимались в контексте их призывов к вооруженному насилию. Более того, в конце концов анархистами в прессе стали называть просто уголовников, занимающихся открытым грабе­жом средь бела дня. В различных газетах в статьях под заголовками «Тоже анархисты», «Под флагом анархизма» или просто «Анархисты» рассказыва­лось о деятельности всевозможных банд уголовных преступников, а в жур­нале «Стрекоза», еще в июньском номере, под карикатурой анархиста, изо­браженного в черном плаще, черной шляпе, с кинжалом и револьвером, помещена была «программа анархиста наших дней»: запугать и обобрать80.

 

СУИЦИД И РЕВОЛЮЦИЯ

 

В непосредственной связи с психическими заболеваниями, развитием депрессий стоит проблема самоубийств. Петроградские и Московские газе­ты за 1917 г. полны известиями о множестве совершенных самоубийств, причем не только в начале революции, но и по прошествии определенного времени после начала «революционизации повседневности». Конечно же рассматривать сам факт самоубийств как революционное явление не пра­вомерно. Они совершались и до революции. Более того, культурные про­цессы начала века, развитие декадентства, образование всевозможного рода религиозно-мистических кружков достаточно активно влияло на динамику самоубийств. Общая статистика показывает, что в связи с началом Миро­вой войны процент самоубийств заметно падает с 360 в Москве за 1913 г. до 295 за 1914, далее 166 за 1915, 172 за 1916, 125 за 1917, 134 за 191881.

 

78 Горький М. Несвоевременные мысли. М., 1990. С. 91; Сорокин П. Указ. соч. С. 79.

79 Петроградский листок. 1917. 13 июля. С. 4.

80 Стрекоза. 1917. № 24. Июнь. С. 1.

81 Красная Москва. 1917-1920 гг. М., 1920. Стлб. 408.

[186]

 

Мировая война, поставив перед обществом новые задачи, новые цели, мо­билизовала силы потенциальных самоубийц, направив их на фронт, в ре­зультате чего и наблюдалось снижение количества суицидов в первые годы войны. Война представлялась если и не событием, которого некоторые ждали с нетерпением, то, по крайней мере, она вызвала определенный по­дъем патриотизма в обществе и не привела в первые месяцы к сколько-ни­будь заметному повышению психических расстройств (что мы уже отмеча­ли), по сравнению с революцией. Однако в 1916 г. количество суицидаль­ных актов вновь начинает расти, так как военное время более всего спо­собствовало напряжению нервной системы людей, психическим расстрой­ствам.

Революция 1917 г., встреченная весьма позитивно большинством насе­ления, привела к появлению новых общественных приоритетов, целей, в результате чего количество самоубийств за 1917 г. снизилось. Конечно, свя­зано это было в первую очередь с теми восторженно-идеалистическими на­строениями, которые были характерны для первых месяцев. Однако в пос­ледующий период революции наблюдалось усиление тех предпосылок, ко­торые и привели к сведению счетов с жизнью — как экономических (ухуд­шение общих условий быта), социально-политических (разочарование в политических лозунгах, правительствах), так и психологических.

В Петрограде и Москве как грибы стали появляться различные мисти­ческие общества, спиритические кружки. Один из журналистов в статье под названием «То, что хуже всего», призывал читателей обратить внима­ние на афиши, которыми пестрел Невский проспект: «Вы не увидите там кадетских афиш о лекциях, предвыборных собраниях. Там бьют в глаза афиши "Ордена звезды на Востоке", афиши богоискателей, сатанистов...: "Эволюция духа и пришествие учителей", "Бессмертие и страшный суд", "Сатана и сатанизм"»82. В самом факте появления данных восточных уче­ний, конечно же, не было ничего предосудительного. Они вполне гармо­нично вписывались в общий подъем интереса к восточным религиям, все­возможным религиозным мистериям, являющимся частью мировой культу­ры. Однако вряд ли можно назвать удачным тот момент русской истории, когда все эти неофициальные религиозно-мистические кружки выплески­вали свои знания на неподготовленного обывателя. Впечатлительные лич­ности, будучи уже и так травмированными «издержками» революции, весь­ма болезненно восприняли подобного рода информацию. Более того, мало кто из организаторов таких мероприятий отличался чистоплотностью в своих истинных целях. Чаще всего заголовками подобного рода антрепре­неры попросту пытались привлечь побольше зрителей, устраивая обыкно­венные халтуры. В «Стрекозе» по этому поводу даже появился фельетон, под названием «Спиритическое», как один антрепренер решил устроить спиритический концерт, пригласив на него дух Листа, исполнить на фор­тепиано одну из своих рапсодий, Паганини, сыграть на скрипке, Моцарта и др. Их фельетона выяснялось, что в Петрограде уже успешно шли спи­ритические концерты, на которых духи играли на бубне, гармошке и даже на балалайке83.

 

82 Русские ведомости. 1917. 21 октября. С. 3.

83 Стрекоза. 1917. № 20. Май. С. 14-15.

[187]

 

Большинство организаторов попросту выманивали у клиентов деньги при том, что некоторая часть публики оставалась психически травмирован­ной после данных нечистоплотных сеансов. В «Петроградском листке» был описан один из них. Проводил его известный на Тамбовской улице И. А. Смирнов — чудотворец. Будучи священником, он пытался синтезиро­вать православие с оккультными науками, не гнушаясь, при этом, откро­венным обманом. В своей небольшой каморке он собирал до 30—40 чело­век женщин и мужчин. Группа располагалась за большим столом, покры­тым белой скатертью, на котором ничего кроме Библии не было. Смирнов обычно начиная с библейских рассказов, интерпретации некоторых, притч, затем достаточно эпатически обращался к сидящим, спрашивая все ли уве­ровали в его слова и нет ли нечестивых среди собравшихся. Далее на сцене появлялась больная девушка 16-17 лет, якобы немая и незрячая, которая на глазах у всех исцелялась чудотворцем. Многие из публики во время этих сеансов лишались чувств84.

В кинематографе также большой популярностью пользовалась так называемая «религиозно-мистическая» драма. Фильмы этого типа снимались по

произведениям Федора Сологуба, Леонида Андреева, Метерлинка, Ибсена, Д'Аннунцио, Щницлера и др. Некоторые ставились к тому же в жанре «ужасов». В них тема самоубийства становилась одной из центральных, от­ражая, тем самым, психологическую атмосферу данного периода. С одной стороны, культурные процессы начала века порождали некую особенную атмосферу подавленности и безысходности, а, с другой, сама российская революция вводила человека в состояние депрессии.

Особенно влияли все эти факторы на психику молодых людей, которым весьма непросто было реализовать себя в условиях революции. Воодушев­ление первых месяцев достаточно быстро у них сменялось глубоким разо­чарованием. Роковую роль здесь могла сыграть несчастная любовь. Причи­ны самоубийств молодых людей в период революции включали в себя и разочарование жизнью в целом и «романический» аспект. Уже в апреле не­которые обыватели начинают «тяготиться» новыми революционными по­рядками, бесконечными митингами на улицах, политическими спорами и т.д. Резкие перемены повседневности приводили их к депрессии, тоске по прежней спокойной жизни. Так, 8 апреля в Петрограде покончила жизнь самоубийством молодая женщина Татьяна Волкова, которая прожи­вала в д. 4/5 по Симбирской улице вместе с мужем. В последнее время, как вспоминали родственники, она жаловалась на пустоту жизни и гово­рила мужу, что решила покончить земные расчеты. 8 апреля за чайным сто­лом она заявила, что прощается с родными, и не успели родные что-либо предпринять, как она вылила какой-то яд в стакан и выпила отраву. Спас­ти молодую женщину не удалось85.

Много самоубийств совершилось в апреле—мае бедными людьми, в ос­новном женщинами, которые бросались с мостов в реки. Правда, из воды их чаще всего успевали вытащить. Наибольшее количество заметок о со­вершенных самоубийствах пришлось на июнь—июль 1917 г. И чаще всего счеты с жизнью сводили молодые девушки. Петроградская «Маленькая га­зета» за конец июня — начало июля сообщила о множестве подобных происшествий.86

 

84 Петроградский листок. 1917. 21 мая. С. 2.

85 Там же. 9 апреля. С. 4.

[188]

 

Нередко «героями» таких сводок становились молодые пары. Как ни странно, но достаточно часто сводили счеты с жизнью и молодые ми­лиционеры. Подобная история произошла 11 июля в Москве. В д. Бахрушина, г Богословском переулке, одну из комнат занимал восемнадцатилетний ми­лиционер 3-го Тверского комиссариата А.Э. Неубанзов вместе с подругой жизни АЛ. Соболевской 19 лет. 11 июля в 9 часов утра из комнаты милици­онера послышались один за другим выстрелы. Обитатели квартиры бросились в комнату молодых людей и увидели страшную картину. Милиционер лежал на залитой кровью кровати. На левом виске молодого человека зияла огне­стрельная рана. На полу в луже крови лежала с простреленной грудью Собо­левская. Около нее валялся револьвер. В оставленной записке Соболевская писала: «Мы оба несчастные от нашей любви люди и потому решили уме­реть вместе» 87. Вряд ли причина самоубийства была только в несчастной любви. В условиях революционного кризиса жизнь в целом тяжело сказы­валась на молодежи, возводя порой непреодолимые препятствия в плани­ровании будущего, приводя к глубоким разочарованиям в прежних идеалах.

Представителей старших поколений к самоубийствам приводила высо­кая криминогенная обстановка. Как правило это касалось людей, держа­щих небольшие лавочки. Если это были продовольственные лавки, то до тяжелой депрессии могли довести подозрения обывателей в укрывании за­пасов и спекуляции товаром, что нередко сопровождалось устраиваемым над владельцем самосудом; если же торговля носила иной характер — то высокий процент ночных грабежей. Так, известный петроградский ювелир Вильк, проживавший в доме № 127 по набережной Фонтанки, дошел до полного отчаяния ввиду участившихся и хронически повторяющихся нале­тов громил на его магазины. Большая часть похищенных драгоценностей при­надлежала не ему, а комиссионерам, и разгромы грозили ему совершенным разорением. Это несчастье так повлияло на Вилька, что 18 июня шестиде­сятилетний ювелир покончил с собой, пустив пулю в висок. «Прошу ни­кого не винить» — вот конец его предсмертного письма88. Действительно, в условиях общего революционного кризиса искать виноватых было бы бессмысленно.

Другая часть самоубийств совершалась по причине ревности. Не пос­леднюю роль здесь сыграл новый виток в решении вопроса о женском рав­ноправии. Далеко не все мужчины оказались готовы к нему, по поводу чего в смеховой культуре появились новые анекдоты, карикатуры и пр.89 «Ос­вобожденная революцией» женщина начинала подозреваться в супружес­кой измене. Вот анекдот июльских дней:

Женщина: — Я проведу вас прямо в свою спальню.

Мужчина: — Но... ваш... муж...

Женщина: — Пустяки! Я объявила свою спальню самостоятельной рес­публикой и делаю там, что мне нравится90.

Или попроще:

— Чем вы теперь занимаетесь, г-н профессор?

 

86 См.: Маленькая газета. 1917. 22, 23 июня, 7 июля.

87 Газета — копейка. 1917. 12 июля. С. 3.

88 Маленькая газета. 1917. 18 июня. С. 4.

89 Большое количество анекдотов и карикатур на данную тему печаталось, например, в апрельско-майских номерах «Трепача» за 1917 г.

90 Стрекоза. Еженедельный журнал сатиры и юмора. 1917. № 25. Июль. С. 15.

[189]

 

— После женского равноправия преимущественно стиркой белья и што­паньем носков91.

Другой показательный пример — повышение бракоразводных дел в связи с упрощением бракоразводного процесса, по некоторым наблюдени­ям приведший даже к появлению новых типов очередей: просителей об ус­коренном разводе92. Все эти явления во многом провоцировали супружес­кую ревность, которая в условиях общего психологического кризиса при­нимала самые уродливые формы, доводя семейные ссоры до убийства. Утром 10 мая разыгралась кровавая романическая драма в здании Сампсониевского рынка, в мануфактурном магазине Рышкова. Посетители вне­запно услышали звуки выстрелов в магазине. Почти у дверей лежал труп убитого Рышкова с простреленной головой. Недалеко от трупа лежала с огнестрельной раной его жена. Из объяснений молодой женщины выяс­нилось, что между ней и мужем произошла крупная ссора на почве рев­ности и муж сделал в нее несколько выстрелов. Когда раненная женщи­на упала, то Рышков, очевидно, предполагая, что она уже умерла, убил себя следующим выстрелом наповал93. Таким образом и в сфере семей­ных отношений слухи продолжали играть роковую роль в жизни обывате­лей, а весь последующий процесс революции только предлагал для них новую пищу.

В убийствах или самоубийствах на почве ревности нередко главными действующими лицами становились солдаты. В условиях плохой работы почты многие из них возвращались домой неожиданно (либо приезжали в отпуск, либо оставляли развалившуюся часть и дезертировали по примеру большинства). Если они не заставали своих жен дома, то могли отправить­ся на поиски в ближайший парк или сквер и в случае обнаружения своей второй половины в компании с другим мужчиной часто раздавались вы­стрелы.

В некотором роде и сами женщины усугубляли ситуацию. В условиях возросшей ревности данная проблема все чаще начинала звучать на стра­ницах женских журналов: «Сейчас, когда тысячи и тысячи женщин при­нуждены жить в разлуке с мужьями и любимыми людьми, и когда зачастую именно тоска по дорогому отсутствующему заставляет искать хотя бы ми­нутной, хотя бы иллюзорной близости с другими людьми, вопрос об изме­не приобрел особую остроту» 94. В статьях поднимались вопросы, что можно считать изменой, а что нет, публиковались письма, в которых женшины высказывались в пользу «свободной любви». Часто женщины ано­нимно рассказывали свои истории о «случайных» изменах, когда изменяя мужу, представляли, что проводят время именно с ним. Однако это вряд ли могло утешить обманутого мужа, и мужчина, которому в руки попадала подобная статья, под воздействием таких рассказов становился лишь более подозрительным.

 

91 Трепач. 1917. № 10. С. 11.

92 Петроградский листок. 1917. 18 мая. С. 2.

93 Там же. 11 мая. С. 14.

94 Журнал для хозяек. 1917. № 6. С. 21.

[190]

 

ЛЕТО 1917 ГОДА: КРАХ РЕВОЛЮЦИОННЫХ ИЛЛЮЗИЙ, РОЖДЕНИЕ НОВЫХ СТРАХОВ

 

Летом 1917 г. заметно усугубилась криминогенная обстановка. У обыватолей рождались новые слухи о готовившихся заговорах «темных сил». В этом же контексте воспринимались и июльские беспорядки. В журнале «Огонек» от 30 июля под одной из фотографий похорон пострадавших в июльские дни была подпись: «Похороны жертв заговора большевиков, чер­носотенцев и немецких агентов в Петрограде»95. Весьма примечательно, что большевики здесь рассматриваются заодно с черносотенцами. Данное сопоставление говорит о том, что по-прежнему в обывательской среде пре­обладало сугубо эмоционально-чувственное восприятие событий. В целом отрицательное отношение к большевикам и привело к данной классифика­ции «темных сил», представлявших опасность уже не столько для револю­ции, сколько для личной безопасности граждан.

В связи с ростом грабежей, убийств и пр. эксцессов по-новому пред­ставлялась сама российская революция. Восторг первых революционных месяцев сменился страхом за свою жизнь, сохранность имущества. Летом в изобразительной символике появился новый образ социальной револю­ции — палач с мечом (до этого российскую революцию символизировал образ женщины), который характеризовался его авторами как «кошмар обывателя»96. Многие современники, вспоминая летние месяцы 1917 г., писали о постоянно ходивших в это время слухах о грабежах на частных квартирах, насилиях над женщинами97. Психологическая атмосфера чрез­вычайно накалилась. Ни дома, ни на работе горожанин уже не мог изба­виться от терзающих его страхов.

В журнале «Огонек» была опубликована карикатура, в которой изобра­жались спящие в своей квартире на кровати муж с женой. В руках — ре­вольвер и кочерга, вокруг кровати — колючая проволока, у кровати — пу­лемет, на окнах — железная решетка. Подпись: «При 400 разгромах за ночь как должны спать граждане Петрограда»98.

Примечательно, что именно с лета многие современники в своих ме­муарах начали писать о проявлении животных, «зоологических инстинк­тов» в людях99. Именно в июле русский историк Ю.В. Готье приступил к ведению дневника, который назвал «Слово о погибели Русской земли». В первой же своей записи от 16 июля он следующими словами охарактеризо­вал состояние народа: «Смесь глупости, грубости, некультурного озорства, беспринципности, хулиганства и, на почве двух последних качеств, изме­ны»100. Позже Готье, описывая социально-психологическую ситуацию в

 

95 Огонек. 1917. N 9. С. 451.

96 20-й век. 1917. № 25. 11.

97 Революционное общество по личным воспоминаниям Ауэрбаха // Архив Русской революции. Т. 13—14. М, 1992. С. 22.

98 Огонек. 1917. 41. С. 655.

99 См.: Готье Ю.В. Мои заметки. М., 1997; Горький М. Несвоевременные мысли. М., 1990; Сорокин П. Дальняя дорога. М., 1992; Окунев Н.П. Дневник москвича: В 2-х т. М., 1997; и др.

100Готье Ю.В. Мои заметки. М., 1997. С. 13.

[191]

 

столицах и по России, начал активно использовать термин «горилльская психология».

Рост самосудов говорил о серьезном психологическом кризисе, в кото­ром оказались городские слои. В той ситуации любой человек потенциаль­но мот стать убийцей, поддавшись порывам толпы. Как вспоминал извест­ный промышленный деятель В.А. Ауэрбах, в порывах толпы в июльские дни не было никакой идеи, «это порыв животной ненависти к тем, кто посягает на жизнь...»101 Но ненависть толпы карала не только убийц. Все­общее озлобление доводило до того, что на рынке могли растерзать жен­щину за попытку украсть яблоко102. Слухи играли далеко не последнюю роль во всеобщем озлоблении. Рассказы о всевозможных жестокостях, убийствах передавались на улицах, рынках, печатались в бульварных газе­тах, основываясь на полуправде.

С лета можно отметить рост хамского отношения к женщинам. Появ­ляются известия о частых случаях изнасилования. Нередко жестоким напа­дениям, изнасилованию и убийству подвергались бесправные китаянки, приехавшие в Россию на заработки и не знавшие ни слова по-русски103. 20 июня в «Маленькой газете» в статье под заголовком «До каких кошма­ров дожили» было напечатано, как в д. 47 по Суворинскому пр., в квартиру некоей Зверинковой во время ее отсутствия проникли преступники и из­насиловали ее 4-летнюю дочь104.

Половая распущенность стала спутницей революции. Отмена цензуры, отсутствие городовых выплеснуло на улицы огромное количество порногра­фических открыток; в некоторых театрах ставились пьесы, в которых изо­бражение половых актов, причем не только традиционной сексуальной ориентации, являлось центральной и ключевой сценой спектакля, ради ко­торою на них и валила публика, состоявшая преимущественно из рабочих и подростков («Большевик и буржуй» — Троицкий фарс в Петрограде; «Леда» и «Хоровод» в театре А. Каменского в Москве и др.). Еще в на­чале марта вышедший ночью походить по не столь переполненному в поздние часы городу П. Сорокин с чувством неприязни отмечал, как прямо на улицах «солдаты и проститутки вызывающе занимаются непо­требством»105. Поэтому неудивительно, что впоследствии нередкими стали случаи, когда подростки на улицах нападали на девочек, пытаясь затащить их в тупик106.

В сознании многих обывателей ранее не виданные явления подобного рода связывались с представителями других культур, которых так много развелось в столице. В первую очередь из-за «бытового национализма» страдали китайцы, бежавшие в Россию от революции и гражданской войны у себя на родине, представители кавказских народов, евреи и цыгане. Уличная молва разносила известия о таинственных заговорах «иноверцев», приписывала китайцам врожденную жестокость. Последние, так как большинство

 

101Революционное общество по личным воспоминаниям В.А. Ауэрбаха // Архив Рус­ской революции. Т. 13-14. М., 1992. С. 22.

102 20-й век. 1917. № 38. С. 2.

103 Петроградский листок. 1917. 25 мая. С, 14.

104 Маленькая газета. 1917. 20 июня. С. 4.

105 Сорокин П. Дальняя дорога. Автобиография. М., 1992. С. 85.

106 Маленькая газета. 1917. 1 июня. С. 4.

[192]

 

из них не знало русского языка, жили в замкнутой среде, работая с утра до вечера и получая, порой, 2 рубля за три месяца.107 Многие из них искали более легких способов добычи денег, поэтому в июне в газетах появляются известия о пойманных грабителях-»ходи». Толпа к ним не ис­пытывала жалости. Наоборот, всеобщее озлобление рождало новые толки о причастности китайцев к зверским убийствам, за что и приходилось рас­плачиваться горе-карманникам, пойманным на улицах. Появлялись извес­тия о раскрытых тайных бандитских организациях китайцев, хорошо воору­женных и дисциплинированных, члены которых присягали на верность кровью108. Несмотря на явные преувеличения в данных известиях, источ­ники подтверждают, что среди китайцев было немало осужденных Времен­ными судами за тягчайшие преступления, в том числе и за убийства109.

Еще в майские дни, когда в общественной психологии господствовали страхи и слухи о всякого рода таинственных организациях, заговорах, обы­ватели с особым недоверием стали относиться к представителям горной части России, кавказцам. И не всегда подобная подозрительность была без­основательной. Так, жильцы д. 6 по Щербакову переулку обратили внима­ние на поселившегося в их доме чеченца, который почти не говорил по-русски, «но который в то же время много проявляет в своей деятельности странного и загадочного»: рано утром уходил из дома и затем возвращался в сопровождении других кавказцев. Желтая пресса вскоре сообщила, что милиционеры устроили на его квартире обыск и нашли бомбу, пулемет с несколькими лентами к нему, 3 револьвера и 15 пачек патронов110. Явилась ли эта публикация очередной «уткой», или чеченец действительно прятал оружие, сейчас сказать трудно. Однако статья сыграла свою роль, подлив «масла в огонь» бытового национализма. Сразу пошли слухи о таинствен­ном заговоре кавказцев. Молва моментально подхватывала известия подоб­ного рода и постепенно представители «неславянских» наций начинали вы­зывать раздражения и опасения в обывательской психике.

После «заговоров» кавказцев и китайцев стали распространяться слухи о «заговоре» цыган. Народная молва не проявила творческой активности в данном вопросе и цыгане традиционно были обвинены в краже детей. Дей­ствительно, летом 1917 г. отмечалось большое количество пропавших детей, преимущественно 4—10 лет. Несмотря на то, что некоторых впоследствии находили, число пропавших почти в 10 раз превышало количество найден­ных111. Особенно часто эти случаи отмечались на окраинах. Встревоженная публика сразу принялась выискивать виновных. Конечно же, первыми на очереди оказались цыгане, которых, к тому же, оказалось довольно много как в самом Петрограде, так и на его окраинах. К счастью, все эти толки вскоре прекратились, не успев вылиться в цыганские погромы или что-либо в этом роде. Ведь в условиях серьезной криминогенной обстановки, всеобщей неразберихи, переполненности городов для маленьких детей объек­тивно повышалась опасность пропасть в большом городе.

 

107 Петроградский листок. 1917. 5 мая. С. 6.

108 0гонек. 1917. № 42. С. 666.

109 Вестник городского самоуправления. 1917. 5 августа. С. 2.

110 Петроградский листок. 1917. 7 мая. С. 11.

111Там же. 1917. 14 июня. С. 4. Так же см.: Ведомости Петроградского Общественного Градоначальства.

[193]

 

Тем не менее, подобные слухи не могли не вносить определенную нер­возность в жизнь обычных горожан, готовых поверить уже во что угодно. За день появлялось огромное количество всевозможных слухов основанных на полуправде, иногда курьезных, иногда страшных. Один из журналистов «Маленькой газеты», желая отразить состояние всеобщей нервозности, на­писал статью, передавая очередные слухи о большом количестве бешенных собак, нападавших на людей на Петроградской стороне, которую озаглавил так: «Глядя на других, и собаки взбесились»112. Обывателю начинало ка­заться, что в условиях всеобщего психоза вполне естественно, что и собаки сходят с ума.

Летом—осенью во многом усугубляли обстановку слухи о скором взятии Петрограда немцами после падении Риги 21 августа. Многие обыватели размышляли: «Ведь теперь уже ясно, что моральное разложение наших войск непоправимо, и, значит, они не спасут родные земли от дальнейшего вторжения неприятеля... Ну, отдадим Петроград, Одессу, Киев, а потом что же? Образовать «Московскую» республику и тогда только просить Виль­гельма, чтобы он пощадил нас, сирот и убогих!»113 В трамваях, очередях, по телефонам люди всюду обсуждали одну проблему — дойдет ли немец до их домов? Слухи расползались по городу, нервируя обывателей, отвлекая от привычных дел. В эти дни А. Блок записал в дневнике: «На улицах воз­буждение (на углах кучки, в трамвае дамы разводят панику, всюду говорит­ся, что немцы придут сюда, слышны голоса "все равно голодная смерть")»114. Те же самые разговоры отметил и Ю.В. Готье 23 августа: «Если немцы и не дойдут до Петрограда, то паника и разговоры об эва­куации идут своим чередом»115. В Петрограде и без того длинные очереди в железнодорожные кассы становились еще больше. Люди выезжали из столицы, внося свою лепту в дело развития паники.

Но не только слухи об опасности захвата немцами Петрограда, чрезвы­чайно обостренная криминогенная обстановка заставляли людей покидать свои квартиры. Летом появилась новая опасность — угроза эпидемий. Многочисленные уличные торговцы фруктами, квасом, консервами и пр. не отягощали себя мыслями о здоровье населения, а потому и не заботи­лись о санитарном состоянии своих прилавков. В июльском номере жур­нала «Огонек» была подробно описана картина торговли на улицах: «Кон­сервы теперь можно получить на каждом углу столичных улиц. Большин­ство жестянок со "вздутыми боками"... В большинстве случаев купивший и открывший коробку вместо консервов находит мутную жидкость довольно острого, зловонного запаха... Икра в открытых боченках; пыль улицы густо покрывает ее... Случается, что и мимо пробегающая лошадь фыркнет туда же...»116 Про уличный квас сами потребители даже составили каламбур: «Квас кипяченый, заварной, сырой водой разбавной; один пьет — семе­рых... рвет...»117

 

112Маленькая газета. 1917. 21 июня. С. 4.

113Окунев Н.П. Дневник москвича. 1917—1920. Т. I. M., 199. С. 72.

114 Блок А. Дневник. М., 1989. С. 249.

115 Готье Ю.В. Указ. соч. С. 31.

116 Огонек. 1917. № 26. С. 410.

117 Там же.

[194]

 

Следствием антисанитарии стал естественный всплеск заболеваемости различными желудочно-кишечными недугами. Если в апреле—мае дизенте­рией болело в неделю в среднем 100—200 человек, то в июне—июле их число приблизилось к 600, а в августе — к 700; в июне смертность от от­равлений далеко опередила смертность от других болезней, превысив число 700 человек за неделю118. Резко ухудшилось в 1917 г. и в целом санитарное состояние городов. Отхожие места во дворах превращались в зловонные клоаки, нередко тут же располагались и прачечные119. Дворников же во­просы чистоты дворов практически больше не занимали. Петроградская го­родская аналитическая станция констатировала, что почва в старых местах поселения по химическому составу не отличается от содержимого выгреб­ных ям, а все водоемы Петрограда (не исключая и Невы), превратились в стоки для нечистот120.

Определенную опасность для горожан представляли в 1917 г. места об­щественного пользования, особенно это касалось бань. Многочисленные дезертиры, просто нищие и бездомные, заполонившие улицы столиц, рас­пространяли всевозможные заразные инфекции. Не случайно в газете «Московский звонарь» появилось сатирическое стихотворение под заголов­ком «Страхи», с примечанием в скобках — «В Москве ждут эпидемий»121, горожан не могли не беспокоить все эти известия.

К концу лета апатия и психологическая подавленность стали главными характеристиками состояния обывателей. Почувствовать подавленность обывателей в связи с крахом всех иллюзий насчет новой свободной жизни и с рождением различных форм социального противостояния, принимав­ших откровенно криминальный облик, может помочь письмо московского обывателя «Будущему историку наших дней», выдержанное в стиле траги­фарса, описывающее крах революционных иллюзий:

«Я человек сложившийся, мне тридцать пять лет, и у меня есть все, что полагается иметь сложившемуся человеку: квартира, жена, дети и кошка... Вы помните, как вышел я на улицу в мартовские дни? Я улыбнулся, мое лицо розовело от скромной гордости и на груди трепыхался торжественный красный бант... И что же пришлось мне увидеть. Передо мной, лицом к лицу оказался ни кто иной, как Филимон Пушкин... Ну да, да, — тот самый всегда небритый и полупьяный Филимон, которого моя тетушка, сердобольное создание, иногда поила чаем на кухне. Он сбил меня с ног.

Смотрите! — заорал он. — И ентот выполз. С красным бантом!.. Хо-хо-хо!

Затем он последовательно ударил меня: в глаз, в нос и ухо... В конце концов мне удалось встать на ноги, и я выбрался в тупичек... Все мои дру­зья и знакомые уже были здесь. Кое-кто тихо постанывал... Я подошел к одному из них и с соболезнованием сказал:

Плохо же вам живется!

Живется, говорите вы? — задумчиво переспросил меня он. — Кажет­ся наоборот: умирается. Нет трех ребер и через пролом в черепе уходит воздух...

 

118 См.: Еженедельник Статистического Отделения Петроградской Городской Управы. 1917.

119 Вестник городского самоуправления. 1917. 6 августа. С. 2.

120 Там же.

121 Московский звонарь. 1917. № 1. С. 2.

[195]

 

...Я нашел себе тумбочку поудобнее, подстелил под себя, — все-таки мягче, чей-то валявшийся рядом раздавленный котелок, сел, сложил ручки на животике и задумался. И думал, что я, тридцатипятилетний сложивший­ся человек, — действительно сложившийся: сложил меня кто-то пополам и спрятал в карман»122.

 

 

ОСЕНЬ 1917: ПРИЗРАКИ НОВОГО НАСИЛИЯ И «РАЗВЕРЖЕНИЕ ПУЧИНЫ»

 

Осень не внесла успокоения в социально-психологическую атмосферу. Несмотря на распространявшуюся среди горожан апатию, аполитичность, слухи и страхи продолжали будоражить их умы. Примечательно, что извес­тие о движении дикой дивизии на Петроград было воспринято обывателя­ми относительно спокойно. Официальные обращения, обличавшие контр­революционные действия Л.Г. Корнилова, не вызвали сочувствия в массах. Скорее горожане недоумевали. Зато активизировали свою деятельность гра­бители, которые с вводом военного положения по ночам устраивали «де­журства» в разных частях города, преимущественно на мостах, и под видом обыска и проверки документов грабили прохожих123. Вскоре и в газетах стали появляться прямые обвинения в сфабрикованности «дела генерала Корнилова»124. Несмотря на раздутую правительством кампанию по защите Российской революции, она не встретила сочувствия в широких массах. Опасность со стороны популярного генерала-героя не была столь актуаль­ной, да и сама персона Александра IV — Керенского уже не вызывала прежнего интереса, тогда как ранее со слухами о покушениях на него свя­зывались страхи перед контрреволюцией. Скорее вину за происшедшее воз­лагали именно на главу правительства.

Совсем иную картину представляла психологическая атмосфера в пери­од распространявшихся слухов о выступлении большевиков. Еще 19 октяб­ря было обращено внимание на готовность городской милиции и найдено ее состояние крайне неудовлетворительным, «в особенности, в связи с тре­вожными слухами о возможных в скором времени уличных волнениях»125. Авторитет милиции, никогда не поднимавшийся за время революции на должную высоту, окончательно подорвался в сентябре—октябре, когда от­мечалось большое количество столкновений с солдатами, приобретавших вид локальных уличных боев, в которых с каждой стороны принимало участие до десяти человек126. По сути, власть окончательно потеряла свою легитимность и претендовать на нее теперь мог любой, имевший главный на тот момент ее атрибут — ружье. Простым обывателям ничего не оста­валось, как брать самим в свои руки защиту собственной имущественной и личной безопасности. Домовые комитеты вновь возвращаются к своим первоначальным функциям — охране дворов и домов от вторжений воору­женных групп людей.

 

122 Фонарь. 1917. 23 октября. С. 3.

123 Петроградский листок. 1917, 31 августа. С. 4.

124 Фонарь. 1917. № 1—3.

125 Вестник городского самоуправления. 1917. 19 октября. С. 2.

126 Вестник московской городской милиции. 1917. 17 октября. С. 3.

[196]

 

21 октября Н.П. Окунев записал в своем дневнике: «Вчера в Петрограде и Москве ожидалось "выступление" большевиков. Напуганному обывателю рисовалось, что ночью произойдут на квартиры вооруженные нападения, резня, грабежи, — одним словом, что-то вроде Варфоломеевской ночи. И вот "домовые комитеты"... на этих днях собирались и совещались, как бы оберечь свои семьи, имущество и сон от анархических эксцессов, и тут обнаружилось, что большинство обывателей имеют и револьверы, и ружья, и кинжалы...»127 Действительно, весьма примечательный факт — домовые ко­митеты стали образовываться в марте с целью самозащиты жильцов квар­тир от постоянных «обысков» и грабежей. В период революции эти функ­ции вскоре официально были возложены на дворников, ночных сторожей и милицию. В октябре вновь обыватели начали устраивать ночные дежур­ства в подъездах, вооруженные кто револьвером, кто ножом. Страх за лич­ную и имущественную безопасность заставил жильцов домов взять в свои руки дело по охране семьи и имущества.

В октябре, в условиях распространявшихся слухов о выступлении боль­шевиков, устраивались даже специальные совещания по разработке такти­ки, как действовать, если «ввалится шайка в 10—15 человек, и как дейст­вовать, когда дом осадит толпа в 500—1000 человек»128. В некотором роде в октябре повторилась картина января—февраля 1917 г., когда все чувство­вали неизбежность революции, ожидали ее. Отличие только в более точных сроках и сопутствующих настроениях. Практически во всех газетах Петро­града и Москвы поднимался один и тот же вопрос: «Что день грядущий нам готовит?» И по общему убеждению «готовил он нечто прескверное в образе большевистского восстания»129. В условиях всеобщего произвола, когда ни официальная власть, ни какая-либо другая организация не могла взять под контроль ситуацию в столицах, ближайшие перспективы пред­ставлялись в наиболее мрачном свете. Выступления большевиков боялись не столько из-за политических соображений, из-за того, что власть перей­дет к представителям «нелюбимой» партии, сколько из-за опасений окон­чательного разгула анархии и новой волны преступности, вышедшей из-под контроля и способной поглотить всю мирную жизнь. Даже такой «не­пререкаемый» большевистский авторитет как М. Горький записал в октяб­ре: «Все настойчивее распространяются слухи о том, что 20 октября пред­стоит "выступление большевиков"... Значит — снова грузовые автомобили. тесно набитые людьми с винтовками и револьверами в дрожащих от страха руках... Вспыхнут и начнут гадить, отравляя злобой, ненавистью, местью все темные инстинкты толпы, раздраженной разрухою жизни, ложью и гря­зью политики — люди будут убивать друг друга, не умея уничтожить своей звериной глупости. На улицу выползет неорганизованная толпа, плохо по­нимающая, чего она хочет, и, прикрываясь ею, авантюристы, воры, про­фессиональные убийцы «начнут творить историю русской революции»...»130

Слова «буревестника русской революции» вновь оказались пророчески­ми. Большевистское восстание «оправдало» обывательские опасения, на улицах пролилась кровь. В изобразительную символику вошли новые образы

 

127 Окунев Н.П. Указ. соч. С. 95.

128 Там же. С. 96.

129Русские Ведомости. 1917. 22 октября. С. 3.

130 Горький М. Несвоевременные мысли. С. 148.

[197]

 

«настоящего»: над городом, в черном вихре, мчится стая воронов, на одном из которых восседает сама Смерть и трубит в трубу131. Именно такая гравюра художника С.П. Лодыгина была помешена на титульном листе журнала «Огонек» от 29 октября 1917 г., и несмотря на авторский субъек­тивизм, учитывая отмеченные страхи обывателей в этот период, мы можем сказать, что художник в своей работе в целом отразил восприятие октябрь­ских событий городскими слоями.

При том, что большевистское восстание не было поддержано населени­ем (основной «движущей силой» переворота были представители неквали­фицированной рабочей молодежи, считавшие себя бойцами «Красной гвар­дии» — достаточно аморфного образования), оно не вызвало сколько-ни­будь серьезного противодействия со стороны обывателей. Бойкот городских служащих новой власти был реакцией только части слоев на захват власти. Да и тот проходил «дипломатическим» путем. Всеобщее единение народных масс февраля—марта навсегда ушло в прошлое. Пока в Петрограде и Мос­кве шли уличные бои между красногвардейцами и юнкерами, мирные жи­тели сидели дома или дежурили у подъездов с револьверами по решению домовых комитетов. Трамваи не ходили, телефоны не работали, однако в отличие от февраля, теперь это не приводило к массовому выходу на улицу в поисках информации. Только школьники толпились у ворот и подъездов из любопытства. Подавляющая масса взрослых сидела в тревоге дома.

Главная причина того — социальная и политическая апатия, которую переживали обыватели ввиду кризиса повседневности. Актуальными давно стали бытовые проблемы, а не политические. Кроме того, захватив власть, большевики провозгласили создание очередного Временного правительства (только рабочих и крестьян), чем была подчеркнута некоторая преемствен­ность предыдущего политического строительства и подтвержден курс на Учредительное собрание. Хотя многие и не верили в созыв этого «хозяина земли Русской», но обещания большевиков явились той сладкой ложью, которую всеми силами хотели принять уставшие от политических катаклиз­мов горожане. Психологическая динамика всего предшествующего периода отличалась высоким удельным весом тех или иных иллюзий, и теперь обы­ватель вновь погрузился в очередную иллюзию созыва Учредительного со­брания и мирного, демократического решения вопроса о власти. Хотя в конце ноября все чаще приходили мысли о том, что «если большевики не захотят, то Учредительное собрание никогда не съедется»132.

В октябре—ноябре реанимировались многие фобии прошедших месяцев революции. Вновь всплыл из глубины подсознания образ «ощетинившегося винтовками грузовика» — символа революционного насилия. Домовые ко­митеты возвратились к своим первоначальным функциям — охране домов от вторжения вооруженных толп. Появились предпосылки роста суици­дальных актов, так как факт захвата власти большевиками стал для боль­шинства горожан серьезной травмой. Известно о ряде случаев самоубийств среди городских служащих преклонного возраста, русских боевых генералов.133

 

131 Огонек. 1917. № 42.

132 Окунав Н.П. Указ. соч. С. 116.

133Там же. С. 108, 118.

[198]

 

Таким образом, в октябре завершился своеобразный цикл обывательских страхов. С октябрьским выступлением горожане связывали не только

сражение российской революции, но и конец России. Многим казалось, она уже не выйдет из анархии, пьяных погромов, бесчинств озверелых лап. То, что с таким страхом ожидали в течение нескольких недель и от чего пытались предостеречь в предыдущие месяцы наконец свершилось.

Как записал в октябрьские дни один из современников: «Пучина наконец-разверзлась»134. Катастрофа представлялась не столько в связи с поли­тическим процессом, сколько с собственной жизнью, судьбой своих близ­ких. Если в предыдущие месяцы еще продолжались споры по поводу даль­нейшего развития революции, то после октября ее поражение стало оче­видным. Поэтому в психологическом плане мы можем считать октябрь своеобразным этапом, завершением одного цикла страхов, и началом но­вого. То, что подсознательно пугало на протяжении всей революции теперь вышло наружу, приводя к открытому вооруженному противостоянию граж­данской войны.

Итак, всевозможного рода слухи и страхи обывателей играли если и не ключевую, то по крайней мере весьма значительную роль в развитии рос­сийской революции. В равной степени они влияли на психологическую ат­мосферу и в Петрограде, и в Москве. Слухи, появлявшиеся в столице, очень скоро достигали и «белокаменной», где точно так же терроризирова­ли население. Отмеченные общие тенденции социально-психологической динамики двух столиц доказывают естественность, нормативность этих процессов для революционного времени. Растерянность обывателей, неоп­ределенность будущего в условиях информационного кризиса и распро­странения слухов, порождали в сердцах людей страх, который провоциро­вал насилие. Слухи, страх и насилие рука об руку шагали по России, оп­ределяя сущность революционизации повседневности.

Высокой ролью стихийных явлений отличался и предреволюционный период, когда происходил процесс «десакрализации» монархии, развития определенных стереотипов относительно верховной власти, и февральский социальный взрыв, когда слухи об отсутствии в Петрограде хлеба вывели на улицы столицы тысячи людей, которые в скором времени подхватили и политические лозунги свержения монархии. Однако иррациональные, сти­хийные процессы социальной стороны революции, в отличие от сознатель­ных процессов политических мероприятий, продолжали в дальнейшем иг­рать определяющую роль в революционизации повседневности. «Медовый месяц революции» был во многом омрачен страхом за безопасность жили­ща, страхами перед «белыми крестами» и «черными автомобилями», перед деятельностью таинственной контрреволюционной организации и пр. В процессе революции обыватель в конце концов оказался в рабстве улич­ной молвы, которая начала постепенно занимать все более заметное место в формировании общественного мнения. Февраль, превратив улицу в оп­ределенный символ революции, тем самым заложил основы новой психо­логии — психологии улицы («хвостов», рынков, митингов и т.д.), централь­ным субъектом которой стала толпа, как специфический социально-психо­логический организм. Именно она творила страшные самосуды, возбуждая в людях страх и ненависть. Слухи и молва в данной ситуации только усиливали

 

134 Сорокин П. Указ. соч. С. 99.

[199]

 

психологическую напряженность, накаляли атмосферу повседнев­ной жизни. В целом играя определяющую роль в психологическом про­странстве революции, слухи и страхи сказывались и на психическом здо­ровье граждан, приводя к различного рода неврозам. Правда, следует отме­тить, что процесс этот был не односторонний. Сами повседневные реалии революции питали уличную молву, предлагая обширнейший материал для всевозможных домыслов. Но став еще в канун революции наиболее доступ­ным и революционно-актуальным источником информации, слухи усилили стихийные, иррациональные процессы российской революции, внося в психологию обывателей страх и ненависть, а затем растерянность и апатию, превращая единые порывы народного воодушевления, сплочения первых недель революции в навсегда канувшую в прошлое мечту.

---------------------

 

"СЛУХИ И СТРАХИ ПЕТРОГРАДЦЕВ И МОСКВИЧЕЙ В 1917 г." В.Б. аксенов

Социальная история. Ежегодник.2004. – М.: «Российская политическая энциклопедия», 2005. – 464 с.

 

 

Поделитесь статьей с друзьями

Яндекс.Метрика Индекс цитирования